Ключи от тетиной квартиры лежали у меня в кармане уже неделю, а я все не решалась туда зайти. Не из суеверия — просто было больно. Тетя Вера умерла внезапно, хотя ей было всего шестьдесят два. Инсульт, врачи сказали. Никаких предвестников, никаких жалоб. Вечером легла спать, а утром не проснулась.
Мы с ней были близки, хоть и виделись нечасто. Я жила в соседнем районе, работала в архиве музея, времени катастрофически не хватало. Но звонили мы друг другу каждую неделю, болтали часами. Тетя рассказывала про соседей, про свой садик на балконе, про сериалы, которые смотрела по вечерам. Обычная жизнь одинокой пенсионерки.
Детей у нее не было, мужа тоже — развелась давно, еще в молодости. Я была единственной родственницей, поэтому квартира досталась мне. Однокомнатная, на четвертом этаже старой пятиэтажки, ничего особенного. Но своя, без долгов и ипотек.
Наконец я собралась с духом и поехала. Подъезд пах, как все старые подъезды, — сыростью и кошками. На четвертом этаже горела только одна лампочка из трех. Я вставила ключ в замок и замерла. За дверью все еще пахло тетиными духами — недорогими, цветочными, которые она покупала в аптеке.
Квартира встретила тишиной и полумраком. Я открыла окно, впустила свежий воздух. Осмотрелась. Все было на своих местах — диван с выцветшей обивкой, старый сервант с хрусталем, который никогда не доставали, комод с фотографиями в рамках. На одной из них мы с тетей на море, мне лет десять, я в смешной панамке, она загорелая и счастливая.
Я начала разбирать вещи. Одежду решила отдать в благотворительную организацию, посуду оставить — пригодится, если буду сдавать квартиру. Книги тоже оставила, их у тети было много, она любила детективы и любовные романы.
В комоде, под стопкой белья, я нашла шкатулку. Деревянную, резную, с маленьким замочком. Ключик торчал в скважине. Я открыла. Внутри лежали старые фотографии, письма, какие-то документы. И диктофон. Небольшой, черный, допотопный — таким пользовались лет двадцать назад.
Я достала его, покрутила в руках. Зачем тете диктофон? Она никогда не говорила, что что-то записывает. Я нажала кнопку воспроизведения.
Щелчок, шум, потом тетин голос — глухой, испуганный. Совсем не похожий на тот, веселый и легкий, который я помнила.
«Двадцать третье марта 2020 года. Он опять приходил. Требует десять тысяч. Говорит, если не дам, всем расскажет. Я не знаю, что делать. Денег почти не осталось, пенсия маленькая. Может, занять у Нины? Но как объяснить, зачем?»
Я нахмурилась. О чем это? Кто требовал деньги? Я перемотала запись вперед.
«Пятое мая 2020 года. Дала ему восемь тысяч, больше не было. Он недоволен, но взял. Сказал, что в следующий раз должна принести пятнадцать. Господи, откуда я возьму столько? Я уже продала мамины серьги, заняла у Нины под предлогом лечения зубов. Не могу так больше».
Сердце забилось чаще. Тетю шантажировали. Кто-то вымогал у нее деньги. Я слушала дальше, запись за записью. Даты шли одна за другой, голос тети становился все более усталым, безнадежным.
«Двадцатое сентября 2021 года. Я больше не могу. Он требует уже по двадцать тысяч в месяц. Откуда? У меня пенсия тринадцать, из них половина на коммуналку уходит. Я перестала покупать лекарства, экономлю на еде. Соседка Нина спрашивает, почему я такая худая. Не могу ей сказать правду. Никому не могу».
Я опустилась на диван. Руки дрожали. Почему тетя молчала? Почему не обратилась в полицию? Не попросила меня о помощи? Мы же разговаривали каждую неделю, и она ни словом не обмолвилась...
Дальше был ответ.
«Он знает про Мишу. Как он узнал, я не понимаю. Это было так давно, я думала, никто не помнит. Но он знает. И грозится рассказать всем. Тогда меня посадят, я уверена. Я не переживу тюрьму, я просто не переживу».
Миша. Я вспомнила — тетя действительно упоминала какого-то Мишу, но давно, и как-то вскользь. Кто он такой? И что случилось?
Я перемотала запись ближе к концу. Предпоследняя запись датировалась за неделю до смерти тети.
«Двадцать третье сентября 2024 года. Я приняла решение. Больше не буду платить. Пусть делает, что хочет. Рассказывает, кому хочет. Мне уже все равно. Жить так, в постоянном страхе, хуже смерти. Если меня посадят, значит, так тому и быть. По крайней мере, там кормят».
Голос был спокойным, почти равнодушным. Как у человека, который уже все решил. Или как у человека, который просто устал бороться.
Последняя запись была сделана за день до смерти.
«Двадцать девятое сентября. Он приходил сегодня. Я сказала, что больше не дам ни копейки. Он угрожал, кричал, но я не испугалась. Странно, но я почувствовала облегчение. Впервые за все эти годы. Может, я наконец-то поступила правильно. Хотя бы один раз в жизни».
В последних словах прозвучало что-то похожее на надежду. И это разбило мне сердце сильнее всего остального.
Я выключила диктофон и позвонила подруге, которая работала следователем.
— Света, у меня странная ситуация. Можешь помочь разобраться?
Она приехала вечером, выслушала записи. Лицо ее становилось все мрачнее.
— Это однозначно шантаж. Но чтобы что-то сделать, нужно понять, кто этот человек и что за история с Мишей. Ты знаешь?
Я покачала головой.
— Тетя никогда не рассказывала подробно. Упоминала имя пару раз, но я не придавала значения.
— Нужно покопаться в ее вещах. Может, найдем что-то еще.
Мы перерыли весь комод, шкаф, антресоли. Под матрасом нашли старую записную книжку. Я пролистала страницы — телефоны, адреса, какие-то пометки. И на последней странице, написанное дрожащим почерком: «Миша. Авария. 1996 год. Никому».
— Авария, — повторила Света. — Дорожно-транспортное происшествие?
— Но при чем здесь тетя? Она не водила машину.
Мы решили пройтись по соседям, поговорить, может, кто-то что-то знает. На площадке было три квартиры. Справа — молодая пара с ребенком, они въехали недавно, тетю почти не знали. Слева — пожилая женщина Нина, та самая, у которой тетя занимала деньги.
Нина открыла дверь, увидела меня и прижала руку к груди.
— Оленька! Господи, как же мне жаль твою тетю! Такая хорошая была женщина, такая добрая.
Я кивнула.
— Нина, можно войти? Мне нужно кое-что спросить.
Мы сели на кухне, Нина поставила чайник.
— Вы давно с тетей дружили?
— Да уж лет двадцать, наверное. Она переехала сюда после развода, я уже здесь жила. Подружились сразу. Вера была такая открытая, веселая. Правда, последние годы какая-то затравленная стала, замкнутая. Я думала, возраст, здоровье. А оказалось...
— Что оказалось?
Нина помолчала, подбирая слова.
— Не знаю точно. Но у меня была догадка. Сосед с пятого этажа, Геннадий, часто к ней заходил. Говорил, что за продуктами помогает, мусор выносит. Но я видела, как он от нее выходил — довольный такой, самодовольный. А Вера потом плакала, я слышала через стену. Думала, может, он к ней приставал, но не хотела лезть. Теперь жалею.
— Геннадий с пятого этажа, — повторила я. — А фамилия?
— Крылов вроде бы. Квартира сорок восемь.
Я переглянулась со Светой. Она кивнула.
— Мы поговорим с ним.
Нина схватила меня за руку.
— Оля, будь осторожна. Он мужик неприятный. Говорят, раньше в зоне сидел, за мошенничество или что-то такое. И вообще типаж такой... скользкий.
Мы поднялись на пятый этаж. Квартира сорок восемь оказалась в самом конце коридора. Я позвонила в дверь. Никто не открыл. Позвонила еще раз. Тишина.
— Может, на работе, — предположила Света.
— Или прячется.
Мы спустились вниз и решили подождать. Сели в машину напротив подъезда. Через час из дверей вышел мужчина лет пятидесяти пяти — невысокий, плотный, в куртке и кепке. Шел уверенно, руки в карманах. Лицо обветренное, грубое.
— Это он, — сказала Света. — Я проверю его по базе.
Она достала телефон, что-то набрала, подождала.
— Так, Крылов Геннадий Петрович, 1968 года рождения. Судимость есть — мошенничество, отбыл три года, освободился в 2010-м. После этого чист, никаких правонарушений.
— По крайней мере официально, — добавила я.
Мы подождали еще немного, потом поднялись снова. На этот раз дверь открыли. Геннадий посмотрел на нас с подозрением.
— Вам чего?
— Здравствуйте. Я племянница Веры Николаевны из сорок шестой квартиры. Можно поговорить?
Он прищурился.
— О чем говорить? Ваша тетя умерла, царствие ей небесное.
— Именно поэтому я и пришла. Я разбираю ее вещи и нашла кое-что интересное.
Геннадий молчал, но в глазах мелькнуло что-то настороженное. Он понял, о чем речь.
— Диктофон, — продолжила я. — С записями. Очень интересными записями.
Его челюсть дернулась. Он хотел закрыть дверь, но Света выставила ногу.
— Мы можем поговорить здесь или в отделении, — спокойно сказала она и показала удостоверение. — Ваш выбор.
Геннадий скрипнул зубами и пропустил нас внутрь. Квартира была обставлена бедно, пахло табаком и чем-то кислым. Мы сели на кухне.
— Давайте сразу к делу, — начала Света. — У нас есть доказательства, что вы шантажировали Веру Николаевну и вымогали у нее деньги на протяжении последних нескольких лет. Это статья сто шестьдесят три Уголовного кодекса, до семи лет лишения свободы.
Геннадий усмехнулся, но пальцы его нервно постукивали по столу.
— Какие доказательства? Записи бабки? Да она в последнее время из ума выжила, всякое мерещилось.
— Записи подтверждаются показаниями соседки, которая видела, как вы регулярно посещали Веру Николаевну и выходили с довольным видом. Плюс мы можем запросить выписки из банка, посмотреть, снимала ли Вера Николаевна деньги перед вашими визитами.
Геннадий молчал, жевал губу.
— И еще, — добавила я, — мне интересно узнать про Мишу. Про аварию в 1996 году. Вы ведь об этом знаете, правда?
Его лицо изменилось. Злость сменилась чем-то другим — болью, которую он пытался скрыть.
— Не знаю я ничего.
— Знаете. Иначе не смогли бы шантажировать тетю столько лет. Так что это за история?
Он закурил, долго молчал, глядя в окно. Потом затянулся и заговорил. Голос его стал тише, глуше.
— Ладно. Миша — это мой брат. Младший. Ему было двадцать три, когда это случилось. Хороший пацан был, работящий. Всегда мечтал свою семью завести, детей. Устроился водителем на завод, возил грузы. Копил на свадьбу, уже невесту нашел. Светлана ее звали. Хорошая девчонка.
Он затушил сигарету, сразу закурил другую.
— И вот однажды, в 1996-м, он ехал по трассе. Апрель был, дождь. Сбил пешехода. Мужика какого-то, пьяного, тот прямо под колеса бросился. Миша испугался, растерялся. Он ведь впервые за рулем был один, без напарника. Думал, может, мужик выживет, может, скорая подберет.
— Не подобрала, — тихо сказала я.
— Не подобрала. Мужик умер на месте. А Мишу потом нашли, посадили за оставление места ДТП и непредумышленное убийство. Дали восемь лет. Восемь, понимаете? За то, что испугался. За то, что не подумал головой.
Его голос дрожал.
— Он в тюрьме продержался два года. Светлана от него ушла через полгода, не выдержала. Мама умерла от инфаркта через год. А Миша... Миша повесился в камере. Мне было двадцать восемь, я остался один. Совсем один.
Он замолчал. Я видела, как сжались его кулаки, как дрожат плечи.
— И причем здесь моя тетя? — спросила я, хотя уже догадывалась.
— Ваша тетя была свидетелем. Она ехала в той же машине, на переднем сиденье. Миша подвозил ее до города, они познакомились на остановке. Когда сбили мужика, она велела ему ехать дальше. Закричала: «Езжай! Если остановишься, нас обоих посадят! Я ничего не видела, понял? Ничего!» Миша растерялся, послушался. Поехал дальше.
Я слушала, и внутри все холодело.
— А потом, когда его взяли, ваша тетя свалила все на него одного. Сказала следователю, что сидела сзади, задремала, а когда проснулась от толчка, Миша уже уехал с места аварии. Что она пыталась его остановить, но он не слушал. Ей поверили. Мишу посадили.
— Почему он не рассказал правду? — спросила Света.
— Рассказал. В первый же день. Но следователь сказал: кому ты больше веришь — испуганному водителе, который уже соврал раз, скрывшись с места аварии, или нормальной женщине, у которой нет причин врать? Миша понял, что его все равно не послушают. Решил хоть ее не губить. Думал, авось срок меньше дадут.
Геннадий посмотрел на меня.
— Он писал мне из тюрьмы. В каждом письме упоминал вашу тетю. Не со злостью — с недоумением. Все спрашивал: почему? Почему она так поступила? Ведь он ее спасти хотел, подвез до города бесплатно, а она его предала. До последнего не мог понять.
Я молчала. Не знала, что сказать.
— Когда он умер, я поклялся найти вашу тетю. Не сразу, нет. Сначала пил, спивался. Потом сел за мошенничество, отсидел свое. А когда вышел, решил — хватит. Пора разобраться. Нашел ее через знакомых, переехал сюда пять лет назад. Сначала просто наблюдал, думал, как лучше поступить. Хотел пойти в полицию, но срок давности вышел. Хотел просто прийти и сказать ей все в лицо, но понял — ей будет все равно.
— И вы решили шантажировать ее, — сказала Света.
— Да. Решил, что она должна заплатить. Деньгами, унижением, страхом. Пусть почувствует хоть малую часть того, что чувствовал мой брат. Пусть поймет, каково это — жить в страхе, не спать по ночам, думать, что все рухнет в любую секунду.
— Вы понимаете, что это преступление? — жестко сказала Света. — Шантаж, вымогательство.
— Понимаю. Но мне уже все равно. Я свое сделал. Она мучилась четыре года, как мучился Миша. Может, теперь он там, наверху, спокойнее спит.
Я смотрела на него. И не знала, что чувствовать. С одной стороны, передо мной сидел человек, который довел мою тетю до инсульта. Шантажист, вымогатель, преступник. С другой — брат, потерявший единственного близкого человека. Человек, которого сломало горе.
А между ними — моя тетя. Которая однажды, в минуту страха и слабости, сделала выбор. И расплачивалась за него двадцать восемь лет.
— Вы не пытались продолжить шантажировать меня? — спросила я. — Теперь, когда квартира моя?
Он покачал головой.
— Вы-то ни в чем не виноваты. Мне нужна была ваша тетя, а не вы. Хотя... раз уж вы сами пришли и все узнали... может, договоримся? Квартирка неплохая, я бы не отказался от компенсации. За молчание. За то, что больше никому не расскажу про вашу тетю.
Я встала. Руки дрожали, но голос был твердым.
— Нет. Никаких компенсаций. Света, оформляй заявление. Пусть он ответит по закону.
Геннадий не удивился. Просто кивнул.
— Справедливо. Я и не ждал другого.
Света вызвала наряд. Геннадия увезли в отделение, завели дело по статье шантаж. Записи с диктофона приобщили к материалам как доказательство. Я давала показания, рассказывала все, что знала.
Суд состоялся через три месяца. Геннадий не стал отрицать свою вину, признал все. Его приговорили к пяти годам колонии общего режима.
Перед тем, как его увели, он посмотрел на меня.
— Передайте вашей тете, если встретитесь там, — он кивнул вверх, — что я простил. Не сразу, но простил. Злость съедает изнутри, я это понял слишком поздно. Миша не хотел бы, чтобы я так жил.
Я не ответила. Просто кивнула.
Квартиру я продала. Не могла там жить, зная все, что узнала. На вырученные деньги поставила памятник на тетиной могиле. Простой, серый гранит, без излишеств. С надписью: «Прости меня». Не знаю, кому она адресована — Мише, Геннадию, мне. Или себе самой.
Простила ли я тетю? Не знаю. Понимаю ли? Да. Потому что она была обычным человеком. Испугалась, поступила подло, а потом не смогла признаться. Сначала боялась тюрьмы, потом стыда, потом просто привыкла жить с этой тайной. А когда Геннадий нашел ее, было уже поздно что-то менять.
Диктофон я оставила себе. Иногда слушаю записи. Не для того, чтобы судить тетю — я не вправе. А чтобы помнить: каждый выбор имеет последствия. Иногда они настигают нас через двадцать восемь лет. Иногда — на следующий день. Но они всегда настигают.
И правда рано или поздно выходит наружу. Всегда.