Белые розы в мае. Шестнадцать лет подряд — один и тот же букет, один и тот же элитный адрес, никакой подписи. Людмила заказывала курьерскую доставку, а потом весь день не могла работать: смотрела в окно московского офиса и считала не часы, а годы.
Сегодня её дочери исполнилось шестнадцать. Дочери, которую она держала на руках ровно три минуты — в роддоме, пока акушерка не унесла пищащий сверток.
— Имя писать будете? — спросила тогда женщина в белом халате, занеся ручку над биркой.
— Это решат другие люди, — ответила Людмила, отворачиваясь к стене, чтобы не завыть.
Тот день разделил её жизнь на «до» и «после». А началось всё еще раньше — с декабрьского вечера 2009 года, когда Вадим Петрович Северцев, владелец архитектурного бюро, бросил ей через весь кабинет:
— Краснова, задержитесь.
Людмила Сергеевна Краснова считалась восходящей звездой. В двадцать четыре года она уже вела сложные узлы проектов. Коллеги язвили, что Людочка родилась с циркулем, но Людмила знала: это просто адский труд.
Вадим Петрович был для неё божеством. Сорок семь лет, седина на висках, безупречный итальянский костюм и репутация архитектурного гения. Его жена, Элеонора Викторовна, заведовала кафедрой в институте, носила бриллианты и смотрела на мир с усталым высокомерием бездетной королевы.
— У вас талант, Людмила, — сказал он тем вечером, склонившись над её чертежом так близко, что она почувствовала запах дорогого табака и парфюма. — Но талант без огранки — это булыжник. Я сделаю из вас бриллиант.
Она влюбилась. Глупо, по-щенячьи, как влюбляются только в двадцать четыре, когда кажется, что статус любовницы — это временно, а «мы созданы друг для друга» — навсегда.
Их роман длился год. Тайные встречи на съемной квартире в спальном районе, командировки, где они брали смежные номера.
— Элеонора — прекрасная женщина, но мы давно чужие, — говорил Северцев, перебирая её волосы. — У нас нет детей, это выжгло наш брак изнутри. Потерпи, Люда. Я закончу объект «Сити-Плаза», и мы решим этот вопрос.
Она верила. А в сентябре, когда Москва стояла в золоте ранней осени, тест показал две полоски.
— Вадим, я беременна.
Он не обрадовался. Он побледнел, сел в кожаное кресло и долго крутил в руках тяжелую ручку «Паркер».
— Это катастрофа, — наконец произнес он. — Люда, включи голову. Ты — никто, девочка из провинции. Если всплывет наш роман и ребенок, Элеонора уничтожит меня при разводе. А тебя уничтожит профессиональное сообщество. Ты больше сарай не спроектируешь в этом городе. Клеймо «постельной карьеры» не смывается.
— И что ты предлагаешь? Аборт? — у неё похолодели руки. Срок был уже опасным.
— Нет. Элеонора всю жизнь мечтала о ребенке.
Людмила перестала дышать.
— Мы оформим всё грамотно. Она уедет в частную клинику в Швейцарии или закрытый санаторий, якобы на сохранение. Вернется с младенцем. Никто не узнает.
— Ты хочешь забрать моего ребенка?
— Я хочу дать ему будущее! — голос Северцева налился сталью. — У нас есть всё: деньги, связи, лучшие школы, Оксфорд. А что дашь ему ты? Мамину пенсию и съемную однушку в Бирюлево? Ты будешь работать по двадцать часов, а ребенок расти как трава?
Он умел убеждать. Он давил на самое больное — на её нищету, на страх не справиться, на любовь к нему.
— Ты получишь квартиру, позицию ведущего архитектора, деньги. Через пять лет у тебя будет имя. Ты еще родишь, Люда. Тебе всего двадцать пять будет.
В октябре она подписала бумаги. Отказ от родительских прав в пользу отца (Северцева признали отцом официально) и согласие на усыновление мачехой. Юристы сработали чисто.
В мае родилась девочка. Элеонора назвала её Снежаной.
Северцев сдержал слово: через месяц Людмила переехала в собственную двухкомнатную квартиру (оформленную как премия), получила должность и... пустоту размером с Вселенную.
________________________________________
Прошло шестнадцать лет.
Людмила Сергеевна Краснова-Титова стала тем, кем ей обещал Северцев — топ-архитектором. Жесткая, собранная, дорогая.
Она вышла замуж за Андрея — надежного инженера-конструктора. Андрей был спокойным, как скала. Он знал, что у жены есть какая-то черная дыра в прошлом, но никогда не лез туда с фонариком.
— Ты снова смотришь в стену, — говорил он иногда, накрывая её плечи пледом.
— Устала. Сложный заказчик.
Своих детей у них не было. Людмила пила таблетки, панически боясь даже мысли о повторении.
О Снежане она знала всё, что можно найти в сети. Закрытый профиль «ВКонтакте», фото с олимпиад, редкие снимки на сайте элитной гимназии. Девочка была копией Северцева: темные глаза, волевой подбородок.
Но жизнь расставила свои акценты. В ноябре Вадим Петрович умер. Обширный инфаркт прямо на совещании.
Людмила проплакала ночь в ванной, включив воду. Андрей не стучал, только утром молча поставил перед ней крепкий кофе и таблетку от головной боли.
А через неделю раздался звонок.
— Людмила? Это Элеонора Северцева. Нам надо встретиться.
Вдова выглядела страшно. Рак «съел» некогда величественную женщину, оставив лишь оболочку с пергаментной кожей. Квартира Северцевых — огромный пентхаус в центре — казалась склепом.
— Я умираю, — сказала Элеонора без предисловий. — Мне осталось месяца два, врачи отказались.
— Мне жаль, — вежливо соврала Людмила.
— Не ври. Тебе не жаль. И ты имеешь на это право.
Элеонора закурила тонкую сигарету трясущимися руками.
— Вадим перед смертью покаялся. Рассказал Снежане правду.
У Людмилы перехватило горло.
— И... как она?
— Как может отреагировать подросток, узнав, что всю жизнь жил во лжи? Она ненавидит нас. И меня, и мертвого отца. Она неуправляема. Я физически не могу с ней справляться. Я не хочу умирать под её крики.
Она посмотрела на Людмилу тусклым взглядом.
— Забирай её.
— Что?..
— Ты слышала. Ты её мать. Биологическая, настоящая — плевать. Вадим купил этого ребенка у тебя, я это знала, но молчала. Теперь сделка аннулирована. Забирай. У меня нет сил.
***
Разговор с мужем был самым тяжелым в жизни Людмилы. Она рассказала всё. Про сделку, про квартиру, купленную на «те самые» деньги, про трусость.
Андрей слушал, не перебивая. Лицо его закаменело.
— То есть, наша квартира...
— Да. Фактически оплачена моей дочерью.
Тишина в кухне звенела.
— Я пойму, если ты уйдешь, — тихо сказала она.
Андрей встал, подошел к окну.
— Уйти — самое простое. А вот разгребать это... — он обернулся. — Знаешь, Люда, я всегда чувствовал, что ты живешь со мной вполсилы. Как черновик пишешь. Теперь понятно почему.
— Ты меня презираешь?
— Я пытаюсь понять, как ты с этим жила. Привези её.
Снежана приехала с одним чемоданом и взглядом затравленного волчонка.
— Здрасьте, — буркнула она, не глядя на «новую маму». — Тётя Эля сказала, вам скинули на карту деньги на мое содержание.
— Нам не нужны деньги, — сказала Людмила.
— Ну да, конечно. Меня же один раз уже продали, почему бы не взять доплату?
Слова ударили как пощечина. Девочка знала всё.
Первый месяц был адом. Снежана запиралась в комнате, врубала музыку, огрызалась или молчала сутками. Она демонстративно называла Людмилу «Людмила Сергеевна», а Андрея игнорировала.
Но Андрей проявил чудеса терпения. Он не лез с воспитанием, а просто начал оставлять ей на столе задачи по физике — хитрые, с подвохом. Снежана, учившаяся в матклассе, сначала фыркала, а потом Людмила находила листки с решениями.
— Она умная, — сказал Андрей вечером. — И злая. Ей больно, Люда. Ей больнее, чем тебе. Ты знала правду, а у неё мир рухнул.
Перелом случился в феврале. Людмила вернулась с работы и увидела, что Снежана сидит на полу в гостиной и перебирает старые чертежи — те самые, студенческие, которые Людмила хранила в папке.
— Это ты рисовала? — спросила девочка, не оборачиваясь.
— Да. Давно.
— Здесь перспектива крутая. И свет... — Снежана подняла голову. Впервые в её глазах не было ненависти, только любопытство. — Я тоже рисую. Но папа... Вадим Петрович говорил, что это блажь. Что надо учить экономику.
— Вадим Петрович был великим архитектором, но плохим педагогом, — жестко сказала Людмила. — Хочешь, научу работать в 3D Max?
Весной Элеонора умерла. На похоронах Снежана стояла рядом с Людмилой, прямая, как струна, и не проронила ни слезинки. Только когда гроб опустили, она вдруг вцепилась в руку Людмилы так, что побелели костяшки. Людмила сжала её ладонь в ответ. Они так и стояли — две женщины, связанные одной тайной и одним мужчиной, который сломал обеим жизнь.
Май пришел вместе с запахом грозы и сирени.
Утром 20 мая в дверь позвонил курьер.
— Доставка для Снежаны Вадимовны.
Снежана вышла в коридор, увидела огромный букет белых роз и замерла.
— Это от кого? Папы больше нет.
Людмила вышла из кухни, вытирая руки полотенцем.
— Это от меня.
— От тебя?
— Я отправляла их каждый год. Шестнадцать лет подряд. На тот адрес. Ты разве не видела?
Снежана побледнела.
— Тётя Эля говорила... она говорила, это протокольные букеты от партнеров фирмы. Я их даже в комнату не брала.
Девочка уткнулась лицом в холодные лепестки. Плечи её дрогнули.
— Ты помнила?
— Я никогда не забывала. Ни на секунду. Я совершила ошибку, Снежана. Чудовищную. Я была молодой, глупой и испуганной. Но я любила тебя все эти годы. На расстоянии, трусливо, но любила.
Вечером они сидели на кухне втроем. Андрей пек свои фирменные блины, Снежана, перемазанная сгущенкой, впервые за полгода смеялась над его шутками.
— Мам, — сказала она вдруг. Тихо, почти шепотом.
Людмила замерла с чашкой в руке. Сердце пропустило удар.
— Передай салфетку, пожалуйста.
— Да... держи.
Снежана перехватила её взгляд. В её серых, отцовских глазах больше не было льда.
— Знаешь, — сказала дочь, глядя в окно, где расцветала майская Москва. — Белые розы — это красиво. Но давай в следующем году будут пионы? Я их больше люблю.
— Договорились, — Людмила улыбнулась сквозь подступающие слезы. — Будут пионы.
На холодильнике теперь висел новый рисунок. Карандашный набросок: трое людей пьют чай на кухне. Фигуры были выписаны с архитектурной точностью, а внизу размашистым подростковым почерком стояло: «Дома».