Двадцать восемь лет она терпела. Двадцать восемь лет просыпалась рядом с человеком, который смотрел сквозь неё. И вот сейчас, стоя за прилавком мясного отдела в «Пятёрочке», Нина вдруг поняла: сегодня что-то изменится. Она ещё не знала что. Но чувствовала.
— Нин, тебя там муж спрашивает, — крикнула из подсобки сменщица Люба. — У входа стоит.
Нина вздрогнула. Геннадий никогда не приходил за ней на работу. За все годы брака — ни разу. Даже когда она ногу подвернула, он только буркнул по телефону: «Ну и что, ходить-то можешь».
До конца смены оставалось сорок минут, а очередь в мясной отдел растянулась человек на десять. Предновогодняя суета, все закупаются. Но Нина отложила нож и пошла к выходу.
Он стоял у турникетов с таким видом, будто его сюда насильно притащили. Руки в карманах, куртка нараспашку, хотя на улице минус двенадцать.
— Ты чего пришёл? — спросила Нина.
— Короче, дело такое. Мне нужно десять тысяч до завтра. На работе скинуться надо, юбилей у начальника.
Нина молча смотрела на мужа. Врёт, конечно. Уже давно научилась определять. Когда врёт — всегда говорит «короче» и глядит куда-то мимо.
— У меня нет десяти тысяч. За квартиру заплатила, за свет, за газ. Осталось три с половиной.
Геннадий поморщился:
— Ну вот, как всегда. Квочка ты и есть квочка. Ничего толком организовать не можешь.
Это было его любимое слово — «квочка». Он начал так называть её лет пятнадцать назад, сначала вроде как в шутку, потом всё чаще. При гостях говорил, при соседях, при детях. Нина каждый раз вздрагивала, будто её окатывали холодной водой. Но молчала. Всегда молчала.
— Гена, у меня очередь.
— Да иди уже, — махнул рукой муж и пошёл к выходу. Даже не обернулся.
Нина вернулась за прилавок. Руки делали привычную работу — взвесить, упаковать, пробить чек — а голова была где-то далеко. Вечером опять будет скандал. Геннадий придёт злой, будет ворчать про ужин, про беспорядок. Потом ляжет на диван с телефоном. А она будет мыть посуду и думать: неужели это и есть жизнь?
Двадцать восемь лет так живут. Сын Костя давно в Москве, у него своя семья. Дочь Света тоже замужем, в Купчино квартиру снимают.
Домой Нина добралась к семи. В прихожей пахло чужими духами. Сладкими, приторными, молодёжными какими-то.
Это Алла. Нина знала о ней уже полтора года. Случайно увидела переписку в телефоне мужа, когда тот в душе был. Сначала думала — ошиблась, показалось. Потом стала замечать: задержки на работе, новые рубашки, запах этих самых духов на одежде.
Алла работала в соседнем отделе на Генкином заводе. Тридцать четыре года, разведена, сына одна растит. Нина даже фотографию её видела — симпатичная, худенькая. Молодая.
Почему не ушла? А куда? Квартира на двоих оформлена, делить — замучаешься. Зарплата в «Пятёрочке» тридцать две тысячи, на съёмное в Питере не хватит. К детям не напросишься — у каждого своя жизнь. Да и привыкла уже. К боли тоже привыкают.
— Ужинать будешь? — спросила она, заглянув в комнату.
Геннадий лежал на диване, смотрел в телефон. Даже не поднял глаз.
— Чего там?
— Макароны с котлетами.
— Опять макароны. Ладно, давай.
За ужином молчали. Только вилки стучали о тарелки. Потом он отодвинул тарелку:
— Слушай, тридцать первого меня не будет.
Нина замерла с чашкой в руке.
— Как это?
— Корпоратив на работе. До утра. Обязательная явка.
— Новый год же, — сказала Нина. В горле стало тесно.
— Ну и что? Ты что, маленькая? Посидишь одна, телевизор посмотришь. Света же не придёт?
— Света с Димой к его родителям едут.
— Ну вот. Значит, всё равно одна бы сидела.
Нина молчала. Смотрела на человека, с которым прожила почти три десятка лет. И не узнавала. Когда он успел стать чужим? Или всегда был таким, просто она не хотела видеть?
— Эй, квочка, ты чего надулась? — окликнул он. — Я же не на свидание, на работу.
Именно на свидание. Нина это знала. Но сказала только:
— Мне не обидно. Иди, конечно.
Он кивнул и уткнулся обратно в телефон. Наверное, писал ей. Алле.
Двадцать седьмого декабря в магазин зашёл Виктор Сергеевич.
Нина узнала его не сразу. Прошло больше тридцати лет, люди меняются. Но когда он подошёл к прилавку и сказал «Здравствуйте, мне полкило докторской», она вздрогнула от голоса. Голос не изменился — низкий, с хрипотцой. Тот самый голос, который когда-то говорил ей «люблю».
— Витя? — вырвалось у неё.
Он поднял глаза. Замер.
— Нина? Нинка Фролова?
— Маркова уже давно.
— Ну надо же. Сколько лет.
За Ниной выстроилась очередь, кто-то нетерпеливо кашлянул. Но ей вдруг стало всё равно.
— Подожди меня после смены? — спросила Нина и сама удивилась своей смелости. — В восемь заканчиваю.
— Подожду.
Они учились вместе в техникуме. Нина на швею, Виктор на наладчика. Два года встречались — самых счастливых в её жизни. Потом он уехал по распределению в Мурманск, а она осталась в Ленинграде. Обещал вернуться, писал письма первый год. Потом письма стали приходить реже, потом совсем перестали. Нина узнала от общих знакомых, что он женился там.
Она долго не могла прийти в себя. Года четыре жила как в тумане. А потом встретила Геннадия. Весёлый был, компанейский, на гитаре играл. Ухаживал красиво — цветы, конфеты, стихи читал. Нина тогда думала: вот оно, счастье. Второй шанс.
Поженились быстро. Свекровь сразу невзлюбила. «Ни кожи ни рожи», — говорила подругам, думая, что Нина не слышит. А Нина слышала. И глотала.
Первые годы жили нормально. Дети родились, квартиру получили от завода. Потом девяностые, завод развалился, Генка без работы, злился на весь мир. Нина на трёх работах крутилась, чтобы детей прокормить. Потом завод подняли, Геннадий вернулся. Но характер уже изменился. Стал раздражительным, вечно всем недовольным. И главное — начал сравнивать. «У Петрова жена и готовит лучше, и выглядит». «У Сидорова жена похудела, следит за собой». «А ты как была квочкой, так и осталась».
Виктор ждал её у выхода. Постарел, поседел, но держался прямо. И глаза те же — внимательные, добрые.
В кафе «Берёзка» сели в дальнем углу, заказали чай с пирожными.
— Ты как здесь оказался? — спросила Нина.
— Вернулся. Сын в Питере живёт, внуки тут. А я один остался — Люда умерла три года назад. Рак. Вот и перебрался поближе к своим.
— Соболезную.
— Спасибо. А ты как?
Нина хотела сказать «нормально», как говорила всем. Как привыкла говорить за эти годы. Но почему-то не смогла. Слова застряли в горле.
И она рассказала. Про Геннадия, про «квочку», про Аллу, про то, что тридцать первого будет одна. Про то, что каждый день просыпается с ощущением, будто жизнь проходит мимо, а она стоит на обочине и смотрит.
Виктор слушал молча. Не перебивал, не давал советов. Просто слушал. Когда последний раз её вот так слушали?
— Почему не уйдёшь? — спросил он наконец.
— Куда?
— Куда угодно. К детям. Комнату снять.
— Витя, мы больше тридцати лет не виделись. Почему тебе не всё равно?
Он помолчал. Потом сказал тихо:
— Я тебя тогда любил. Сильно. Потом жизнь развела, закрутила. Но когда увидел тебя сегодня — сердце ёкнуло. Как в молодости. Может, это знак какой-то? Что встретились именно сейчас, когда оба... свободны?
— Я замужем.
— Нин, ты себя слышишь? Муж бросает тебя на Новый год ради любовницы, называет квочкой при всех. Это не брак. Это клетка.
Нина молчала. В груди что-то больно сжималось.
— Вот мой номер, — он написал на салфетке. — Захочешь поговорить — позвони. Без обязательств. Просто знай, что есть человек, которому не всё равно.
Нина взяла салфетку, убрала в карман. Рука дрожала.
Двадцать восьмого позвонила Света.
— Мам, как ты?
— Нормально.
— А папа?
— Тоже. Работает.
Света помолчала. В трубке было слышно, как она дышит.
— Мам, у вас всё хорошо? По-настоящему?
— Почему спрашиваешь?
— Голос у тебя странный. Как будто ты что-то решаешь.
Нина вдруг сказала — сама не ожидала от себя:
— Свет, можно спросить? Ты как думаешь — я нормальная женщина? Или правда такая, как папа говорит?
В трубке повисла тишина. Потом Света выдохнула:
— Мам, я тебе сто раз говорила. Папа неправ. Ты замечательная. Ты добрая, ты сильная, ты всю жизнь на себе семью тянула. Просто он этого не видит. Потому что... — она запнулась. — Потому что ему так удобнее. Унижать тебя, чтобы самому казаться выше.
— Почему раньше так не говорила?
— Говорила. И я, и Костя говорил. И тётя Валя говорила. Все говорили, мам. Ты не слышала.
Нина задумалась. Действительно, что-то такое было. Какие-то разговоры, намёки. Но она отмахивалась. Думала — преувеличивают. Думала — так у всех.
Двадцать девятого Нина достала из шкафа старую жестяную коробку из-под печенья. Красную, с розами на крышке.
В коробке лежали деньги. Сто сорок две тысячи рублей. Она копила пять лет, откладывая понемногу с каждой зарплаты. По две, по три тысячи. Геннадий не знал — он вообще не интересовался, сколько она получает. Главное, чтобы еда была в холодильнике и рубашки выглажены.
Зачем копила? Сама не знала. На чёрный день, говорила себе. На всякий случай. А может, где-то в глубине души всегда знала, что этот день настанет?
Нина пересчитала деньги, сложила обратно. Руки больше не дрожали.
Достала телефон. Набрала номер с салфетки.
— Витя, это Нина. Давай встретимся завтра?
— Давай. Где?
— Кафе «Север» на Невском. В два часа.
В кафе было людно. Предновогодняя толпа, все с пакетами, с коробками. Пахло кофе и мандаринами.
— Я думала о том, что ты сказал, — начала Нина, когда принесли чай.
— И что надумала?
— Не знаю пока. Страшно. Перемен боюсь. Боюсь, что одна не справлюсь. Что дети осудят. Что соседи...
Виктор накрыл её руку своей. Тёплой, большой.
— А сейчас ты справляешься?
Нина посмотрела ему в глаза. И сказала честно:
— Нет. Не справляюсь. Я задыхаюсь, Витя.
В этот момент в кафе зашла пара — Сидоровы, соседи по подъезду. Тамара работала в том же магазине, в бухгалтерии. Увидела Нину — и глаза её сразу заблестели нехорошим интересом.
— О, Нина Васильевна, а вы здесь не одна?
Нина отдёрнула руку.
— Здравствуйте, Тамара.
— А мы с Колей решили кофейку выпить перед праздниками. А Геннадий Петрович знает, что вы тут с мужчиной сидите?
Раньше Нина бы покраснела. Начала бы оправдываться, лепетать что-то про старого знакомого. Но сейчас внутри вдруг стало тихо и ясно.
Виктор поднялся:
— Простите, а это имеет какое-то значение?
— Ну как же, женщина замужняя, — Тамара поджала губы.
— Мы с Ниной Васильевной знакомы больше тридцати лет. А вот вы лезете в чужие дела. Это некрасиво.
Тамара открыла рот. Закрыла. Муж потянул её за рукав:
— Пойдём, Том.
Когда они отошли, Нина сказала тихо:
— Завтра весь подъезд будет знать.
— И что? Перед кем тебе неудобно? Перед соседями, которые двадцать лет смотрят, как тебя унижают, и молчат? Которые слышат, как он тебя квочкой называет, и хихикают за спиной?
Нина вздрогнула.
— Нин, тебе пятьдесят три года, — Виктор говорил мягко, но твёрдо. — Это не конец жизни. Это, может быть, только начало. Настоящее начало. Хватит стесняться жить.
Тридцать первого утром Геннадий был в непривычно хорошем настроении. Напевал что-то под нос, брился особенно тщательно, галстук надел — тот самый, новый, который «для важных случаев».
— Ты чего такой нарядный? — спросила Нина, хотя знала ответ.
— Сегодня фуршет для руководства. Меня позвали как лучшего работника цеха.
— Поздравляю.
— Вернусь поздно. Не жди.
— Я и не собиралась.
Геннадий посмотрел на неё с удивлением. Впервые за долгое время — действительно посмотрел.
— Ты чего такая?
— Какая?
— Другая какая-то. Спокойная слишком.
— Показалось.
Он пожал плечами и ушёл. Даже не поцеловал на прощание. Впрочем, он давно не целовал.
Вечером Виктор позвонил:
— Может, встретим Новый год вместе? Глупо сидеть по разным квартирам и смотреть в потолок.
— Приходи.
Нина приготовила нехитрый ужин — нарезку, картошку в духовке, капустный салат. Оливье не стала делать — не для кого было все эти годы стараться. Шампанское достала из холодильника — стояло с прошлого года, Геннадий тогда сказал, что «шампанское — баловство, настоящие мужики водку пьют».
Виктор пришёл в половине восьмого. Принёс торт «Ленинградский» и три белые розы.
— Красивые, — сказала Нина, принимая цветы. Когда ей последний раз дарили цветы? Она не помнила.
— Ты красивее.
— Да хватит тебе.
— Я серьёзно, Нин. Ты всегда была красивая. Просто тебе об этом никто не говорил.
Они сидели на кухне, пили чай, вспоминали техникум, общих знакомых — кто где, кто как. Виктор рассказывал про Мурманск, про северное сияние, про работу на флоте. Про жену.
— Она знала, что я тебя любил, — сказал он вдруг. — В самом начале, когда только поженились, как-то к слову пришлось. Я честно рассказал. Она сказала: «Ничего, перелюбишь». — Он помолчал. — Не перелюбил, Нин. Людмила хорошая была, я её уважал, ценил. Но так, как тебя — не любил никого.
В одиннадцать позвонил Геннадий. Голос пьяный, развязный:
— Слушай, я тут у коллеги заехал поздравить. Задержусь ещё. Не скучаешь там одна?
— Не скучаю.
— Ну и молодец. Телевизор посмотри, там концерт какой-то.
Он отключился. Даже «с наступающим» не сказал.
Виктор смотрел на неё внимательно:
— Он у любовницы?
— Да.
— И тебе нормально?
Нина поставила чашку на стол. Посмотрела в окно, где падал мягкий снег.
— Мне ненормально, Витя. Мне давно ненормально. Просто я не знала, что делать. Боялась. А теперь, кажется, знаю.
Без пяти двенадцать они стояли с бокалами у окна.
— Витя, я приняла решение. Ухожу от него.
Виктор молча смотрел на неё.
— Не только из-за тебя, — продолжила Нина. — И не из-за Аллы даже. Просто поняла, что так больше не могу. Мне пятьдесят три года, и я не собираюсь остаток жизни провести квочкой. Не хочу умереть с этим словом в ушах.
Куранты начали бить. За окном взлетели первые фейерверки.
— С Новым годом, Нин.
— С Новым годом.
Они чокнулись. Шампанское было сладким и пузырилось на языке.
— Что будешь делать? — спросил он.
— Завтра поеду к дочери, поговорю. Потом объяснюсь с Геннадием. Потом буду думать — квартира, раздел, документы. Будет тяжело.
— А я?
Нина взяла его за руку.
— Подожди немного, Витя. Мне надо сначала разобраться с прошлым. Не хочу начинать новую жизнь, убегая от старой. Хочу уйти достойно. Сама.
— Подожду, — он улыбнулся. — Больше тридцати лет ждал. Ещё немного смогу.
Первого января Геннадий вернулся только к обеду.
Нина к тому времени уже собрала сумку. Документы, немного одежды, коробка с деньгами. Позвонила Свете:
— Дочь, Дима может за мной заехать?
— Конечно, мам. Что случилось?
— При встрече расскажу.
Она положила телефон и услышала, как в замке поворачивается ключ.
Вошёл Геннадий — помятый, небритый, от него несло перегаром и чужими духами. Теми самыми.
— О, квочка не спит, — он скользнул по ней взглядом. Увидел сумку. — Куда это ты собралась?
— К дочери.
— Зачем?
— Жить.
Он не сразу понял.
— В смысле — жить? Ты чего несёшь?
— Я ухожу, Гена.
Геннадий побледнел. Потом покраснел.
— А я? А как же я?
Нина посмотрела на него. Двадцать восемь лет. Половина жизни. Дети, болезни, похороны родителей, переезды, ссоры, редкие праздники. Всё это было. Но любви — не было. Давно уже не было.
— А ты как хочешь. Можешь к Алле переехать. Вы, кажется, неплохо проводите время.
Он отшатнулся, будто она его ударила.
— Откуда знаешь про Аллу?
— Полтора года знаю.
— И молчала?!
— А что было делать? Кричать? Посуду бить? Толку-то.
— Нин, это несерьёзно было, — он вдруг заговорил быстро, жалобно. — Развлечение. Дурость. Ты же понимаешь...
— Понимаю, — кивнула Нина. — Я для тебя квочка. Она для тебя — развлечение. Мы обе для тебя — не люди. Я всё понимаю, Гена. Поэтому и ухожу.
В дверь позвонили.
— Это за мной.
— Ты что, серьёзно? — Геннадий схватил её за руку. Больно, как никогда раньше не хватал. — Двадцать восемь лет — и всё, коту под хвост?
Нина посмотрела ему в глаза. Спокойно, без злости.
— Гена, эти годы давно пропали. Просто ты не замечал. А я — замечала. Каждый день.
Она высвободила руку и открыла дверь.
На следующий день Геннадий приехал к Свете.
Стоял на пороге — жалкий, растерянный. Без куртки, в домашних тапках. Видимо, сорвался сразу, как понял, что она не вернётся.
— Нин, давай поговорим. Я был неправ.
— Двадцать восемь лет был неправ. А тут вдруг за одну ночь понял?
Света встала за спиной матери. Скрестила руки на груди.
— Папа, уезжай.
— Это не твоё дело.
— Моё. Моя мама, моя квартира.
Геннадий посмотрел на жену. В глазах мелькнуло что-то похожее на страх.
— Это из-за того мужика? Тамара сказала, ты в кафе с кем-то сидела.
— Это моё дело.
— То есть ты мне изменила?!
Нина рассмеялась. Впервые за много лет — громко, свободно, от души.
— Гена, ты серьёзно? Ты мне изменял полтора года. Открыто, нагло. Новый год провёл у любовницы. А теперь обвиняешь в том, что я выпила чаю со старым другом?
— Это другое.
— Конечно, — кивнула Нина. — Ты — мужик, тебе всё можно. А я — квочка, мне ничего нельзя. Так ведь всегда было?
Геннадий открыл рот. Закрыл. Снова открыл. И не нашёл что сказать.
— Уходи, папа, — сказала Света холодно.
Он постоял ещё мгновение. Потом развернулся и пошёл к лифту.
Дверь закрылась.
Нина прошла на кухню, села у окна. За окном сыпал снег — мягкий, пушистый, новогодний. Первый снег её новой жизни.
Впереди будет развод. Раздел квартиры. Суды, нервы, бессонные ночи. Переезд. Поиск жилья. Может быть, придётся искать другую работу. Будет тяжело. Будет страшно.
Но одно Нина знала точно: больше никогда — ни при каких обстоятельствах, ни за какие деньги, ни ради каких удобств — она не позволит никому называть себя квочкой.
Телефон звякнул. Сообщение от Виктора: «Завтра увидимся?»
Нина улыбнулась. Впервые за долгое время улыбка была настоящей.
Набрала ответ: «Увидимся».
И добавила: «Спасибо, что подождал».