Пётр Ковалёв помнил тот день, когда уходил на фронт, как сейчас. Утро было солнечным, почти праздничным. Жена Настя стояла у калитки, держа на руках двухлетнюю Сашеньку. Девочка тянула к нему ручонки и лепетала: «Папа, папа!» А Настя только молча глотала слёзы, прижимая дочку к груди.
— Вернёшься? — спросила она наконец, не выдержав тишины.
— Обязательно, — ответил он, стараясь улыбнуться. — Я же не на войну, а на службу.
Но война уже шла — где‑то там, за горизонтом, и её тень накрывала их маленький двор, их дом, их жизнь. Пётр тогда ещё не знал, что это прощание станет последним.
Сейчас, в промозглом рассвете октября 1942‑го, Пётр лежал в сырой ложбинке, и то утро казалось ему сном. Вокруг — восемь бойцов его отделения. За поворотом оврага — немецкие автоматчики. Пути назад нет: позади — открытое поле, впереди — укреплённые позиции противника.
Он ощупал карман — там лежал последний патрон. Не для себя. Для такого вот момента. Холодный металл успокаивал, будто напоминал: «Ты знаешь, что делать».
Рядом стонал рядовой Гришаев — пуля попала в бедро. Кровь пропитывала гимнастёрку, растекалась по земле. Пётр приподнялся, чтобы взглянуть на рану.
— Держись, Гриша, — прошептал он. — Сейчас что‑нибудь придумаем.
Но придумывать было поздно. Немцы уже обходили их с флангов, голоса становились ближе, отчётливее. Кто‑то смеялся, кто‑то перебрасывался фразами — будто на охоте, а не в бою.
— Патроны?! — крикнул Пётр, перекатываясь к ближайшему бойцу.
— Три обоймы, — прошептал тот, сжимая винтовку. Это был молодой Ваня Соколов, только месяц назад прибывший из учебки. Его пальцы дрожали, глаза широко раскрыты. — Товарищ сержант… мы же выйдем?
— Конечно, — кивнул Пётр, хотя в груди уже ворочался тяжёлый ком. — Держи оружие.
— У меня — два магазина… — подал голос старшина Макаров, всегда спокойный, как скала. Он сидел, привалившись к валуну, и методично проверял затвор.
— Один…
— Полмагазина…
Счёт шёл на секунды. Пётр оглядел товарищей: кто за поваленным деревом, кто у кустов, кто в неглубокой ложбинке. Все — усталые, грязные, но живые. И должны остаться живыми.
Он вспомнил Настю. Её руки, тёплые и сильные. Сашеньку, которая смеялась, когда он кружил её над головой. Вспомнил, как обещал вернуться. Как она просила: «Только не геройствуй. Просто вернись».
«Если не я, то кто?»
В голове пронеслись эпизоды прошлых боёв: как они отступали под Харьковом, как держали оборону у Дона, как теряли товарищей. Каждый раз кто‑то жертвовал собой, чтобы другие могли уйти. Теперь очередь дошла до него.
«Это не подвиг. Это долг», — подумал он.
— Гриша, слушай меня, — повернулся он к раненому. — Сейчас я их отвлеку. Ты — ползёшь к кустам. Оттуда — к лесу. Понял?
— А ты?! — в глазах Гришаева стояли слёзы. — Пётр, не надо…
Пётр не ответил. Только кивнул остальным:
— Как я встану — вы бегите. В лес. Не оглядывайтесь.
Он ждал. Считал шаги. Когда немецкие солдаты показались из‑за холма, Пётр резко поднялся во весь рост.
— Огонь! — крикнул он, хотя никто не мог стрелять.
Его выстрел прозвучал одиноким щелчком — последний патрон ушёл в сторону вражеской цепи. Не ранил, не убил — но заставил их прижаться к земле.
На секунду — всего на секунду — немцы замешкались. Этого хватило.
Бойцы рванулись вперёд, волоча раненого. Пётр остался стоять, поднимая винтовку снова — будто заряжал её невидимыми патронами.
— Ну, давайте! — закричал он. — Я вас тут всех положу!
Немецкие автоматы затрещали. Пули ударили в землю, в плечо, в грудь. Пётр упал, но успел увидеть, как товарищи скрываются в лесу.
«Прошли», — подумал он. И улыбнулся.
Перед глазами вспыхнули образы: Настя у калитки, Сашенька, тянущая ручонки…
«Я вернулся», — прошептал он и закрыл глаза.
Через час командир взвода, лейтенант Орлов, докладывал начальству:
— Восемь человек вышли из разведки. Один — сержант Ковалёв — не вернулся.
— Потери?
— Ранен рядовой Гришаев. Но жив. Благодаря Ковалёву.
Командир достал блокнот, записал: «Сержант Пётр Ковалёв. Отвлекающий манёвр. Спас отделение». Потом закрыл глаза, помолчал.
— Записать в наградной лист. Посмертно.
В голове крутились мысли: как сообщить жене? Что сказать матери? Как объяснить, что этот парень, такой молодой, такой живой, больше никогда не увидит солнца? Он достал карандаш, начал писать: «Уважаемая Анастасия…», но слова не шли. Как можно уложить в строки всю боль, всю благодарность, всю вину?
Вечером бойцы сидели у костра. Гришаев, перевязанный, смотрел на пламя. Рядом — Ваня Соколов, всё ещё бледный после боя. Старшина Макаров молча наливал чай в кружки. Ветер шелестел травой, где‑то вдали ухала сова — будто природа не замечала войны.
— Он нас вытащил, — тихо сказал Гришаев. — Последним патроном.
— Последним, — повторил Ваня. — А мог бы себе оставить.
— Не мог, — вздохнул Макаров. — Он иначе не умел.
Кто‑то достал из кармана сложенный листок бумаги:
— Вот… нашёл у него.
Это была записка, написанная карандашом:
«Если что — знайте: я не струсил. Я сделал, что мог. За Родину. За вас».
И ниже, на обратной стороне: «Настя, Сашенька. Люблю».
— Помните, как он в сорок первом, — начал Ваня, — когда мы в болоте застряли? Все уже думали — конец. А он взял и нашёл тропу. Говорил: „Главное — не терять голову“.
— А как он песни пел, — улыбнулся Гришаев. — Про берёзы, про речку. Говорил, что это его успокаивает. Однажды мы сидели в окопе, а он затянул: „Ой, ты, поле, поле…“ — и все подхватили. Даже немцы перестали стрелять, слушали.
— Да, — кивнул Макаров. — Он всегда знал, что делать. Даже когда никто не знал. А ещё… — он помолчал, глядя в огонь. — Он мне однажды сказал: «Если придётся выбирать — выбирай людей. Потому что без них никакой победы не будет».
— И выбрал, — прошептал Гришаев.
Огонь трещал, бросая тени на усталые лица. Где‑то вдали гремела канонада, но здесь, у костра, было тихо. Только память — живая, как пламя — не давала забыть.
А на поле, где упал Пётр, ветер шелестел травой. Над ним, в тёмном небе, вспыхнула звезда — одинокая, яркая. Она светила так, будто кто‑то смотрел на них сверху. Будто говорил: «Я здесь. Я с вами».
Утром лейтенант Орлов отправил письмо. Оно шло долго — через штабы, через поезда, через тысячи вёрст. Когда Настя получила его, она долго не могла открыть. Потом прочла:
«Уважаемая Анастасия! Ваш муж, сержант Пётр Ковалёв, погиб как герой, спасая товарищей. Его поступок — пример мужества и самопожертвования. Мы все в долгу перед ним…»
Она села на крыльцо, прижала письмо к груди. Сашенька подбежала, обняла её за шею:
— Мама, а папа скоро вернётся?
Настя посмотрела на звезду, мерцающую над крышей.
— Скоро, — сказала она. — Очень скоро.
И в этот момент ей показалось, что ветер донёс знакомый голос:
— Я здесь. Я с вами.
Прошло много лет. В школьном музее, в витрине под стеклом, лежали:
- потрёпанная красноармейская книжка;
- сложенная вдвое записка с каракулями Петра;
- фотография Насти и Сашеньки, которую он хранил в кармане;
- копия наградного листа.
Под ними надпись:
«Сержант Пётр Ковалёв. 1918–1942. Погиб, спасая товарищей».
Каждый год 9 мая к витрине приходили ветераны, школьники, просто люди. Они стояли молча, смотрели на фото, читали записку. Кто‑то крестился, кто‑то вытирал глаза.
А звезда над полем всё так же светила — тихо, неугасимо.
Новые приключения Василия здесь. Кстати, он встал на путь исправления.
История молодой девушки врача, которая поехала работать в деревню здесь.