Ноябрь навалился внезапно — серым, промозглым холодом, который пробирал до костей даже сквозь тёплый платок. Настя куталась в шерстяную кофту, торопливо шагая от ФАПа к дому. В руках — сумка с лекарствами и две буханки хлеба, купленного у Марины. За неделю выпал первый снег, тонкий, как соль, тут же превращавшийся в грязную кашу под ногами.
В деревне говорили: «Ноябрь — не зима, а предзимье». Но для Насти он стал месяцем первых тревог.
Всё началось с малого.
На прошлой неделе, когда она возвращалась с обхода, к ней подошёл Сергей — молодой механик из гаража. Высокий, широкоплечий, с открытым лицом и улыбкой, от которой у многих местных девушек замирало сердце.
— Настя, — окликнул он, догоняя её у перекрёстка. — Ты одна идёшь? Давай помогу сумку донести.
Она вежливо отказалась. Сергей не обиделся, только рассмеялся:
— Ты не думай, я не из‑за сумки. Просто поговорить хотел. Ты тут уже сколько? С осени? А всё как чужая.
Настя пожала плечами:
— Я не за тем приехала, чтобы дружить.
Он вскинул руки:
— Ладно, понял. Но если что — я рядом.
И ушёл, насвистывая.
Через день к ней подсел на рынке Пётр — рыбак, державший лодку на реке. Поставил перед ней плетёную корзину с окунями:
— Это тебе. Свежайшие. Сам утром поймал.
— Спасибо, но… — начала Настя.
— Бери, — перебил он. — Я не из жалости. Просто вижу — ты тут одна. А так хоть ужин вкусный будет.
Она взяла рыбу, поблагодарила, но внутри шевельнулось недоброе чувство.
А потом пошли косые взгляды.
Сначала Настя не придавала значения перешёптываниям за спиной. Но однажды, когда она зашла к Марине за яйцами, та встретила её необычно сдержанно.
— Что‑то случилось? — спросила Настя, чувствуя неладное.
Марина помялась, потом выпалила:
— Слушай, я не хочу ссориться, но… ты осторожнее с нашими мужиками.
— С какими? — удивилась Настя.
— Да хоть с Сергеем, хоть с Петей. Они же как волки — увидели одинокую женщину и давай кружить. А бабы наши… они ревнивые. Особенно если муж домой с цветами возвращается.
Настя замерла:
— Цветы?
— Ну не буквально. Но ты поняла. Ты городская, красивая, свободная. Для них ты — вызов. А для жён — угроза.
Настя хотела возразить, что ничего не замышляла, но слова застряли в горле. Она вспомнила, как вчера соседка, проходя мимо, бросила: «Докторша‑то не промах, мужиков околдовывает».
Вечером, стоя перед зеркалом в своей комнате, Настя внимательно разглядывала себя. Тёмные волосы, ещё недавно уложенные в аккуратную причёску, теперь казались ей слишком яркими. Глаза, подчёркнутые тушью, — вызывающими. Даже скромный румянец выглядел… провокационно.
«Я просто хотела выглядеть нормально, — подумала она. — Но здесь „нормально“ — это не то, что в городе».
Она достала резинку, туго стянула волосы в хвост. Потом вытерла лицо влажным полотенцем, смывая остатки косметики. И хотя теперь на ней не было ни капли туши, ни следа помады, а волосы были убраны просто и строго, Настя по‑прежнему выглядела привлекательно. Её красота не зависела от макияжа — она была в ясном взгляде, в плавности движений, в том, как она держала голову.
— Так лучше, — прошептала она.
Анна Фёдоровна, вошедшая с чайником, окинула её взглядом:
— Что, решила стать невидимкой?
Настя вздохнула:
— Не невидимкой. Просто… не мишенью.
Старушка села рядом, поставила чашки на стол:
— Знаешь, в старину говорили: «Чем тише идёшь, тем дальше будешь». Но и совсем прятаться нельзя. Иначе сожрут.
— Кто?
— И свои, и чужие. Ты же не виновата, что они смотрят. Ты же не вешаешь им на шею свой взгляд.
Настя сжала чашку руками, пытаясь согреться.
— Но они же… женщины… они ненавидят меня.
— Не тебя, — поправила Анна Фёдоровна. — Они боятся. Потому что ты — другая. Ты не боишься говорить, не боишься работать, не боишься быть одна. А они всю жизнь жили по правилам: муж, дети, хозяйство. И если вдруг окажется, что можно иначе… страшно.
Настя молчала. За окном падал снег, укрывая землю белым покрывалом, а в доме пахло чаем и сухими травами.
На следующий день она вышла в деревню без макияжа, в старом свитере и с волосами, спрятанными под вязаную шапку.
Первое, что она заметила — тишина. Никто не окликал её, не предлагал помощь, не улыбался. Женщины, встречаясь взглядом, тут же отводили глаза. Мужчины тоже молчали, но в их молчании читалось что‑то новое — не интерес, а… уважение? Или разочарование?
У ФАПа её ждала очередь — больше обычного.
— Доктор, — заговорила первая женщина, пожилая, с морщинистым лицом. — У меня спина болит. А вчера я видела, как ты с Сергеем разговаривала. Ты… ты не думай, что я из‑за этого не пришла. Я знаю, ты врач.
Настя кивнула:
— Конечно. Давайте посмотрим вашу спину.
Женщина расслабилась, будто получила разрешение.
Потом подошла другая — молодая, с ребёнком на руках:
— Извините, если грубо вчера сказала. Я просто… я мужа люблю. А он… он смотрел на вас.
— Я понимаю, — тихо ответила Настя. — Но я не претендую ни на кого. Я здесь, чтобы помогать.
Девушка всхлипнула:
— Простите.
К вечеру Настя чувствовала себя выжатой. Она сидела на крыльце, глядя, как снег покрывает траву, превращая всё вокруг в монохромную картину.
— Ну что, — раздался голос Анны Фёдоровны за спиной. — Испытание прошла?
— Какое? — устало спросила Настя.
— На прочность. Ты могла бы начать оправдываться, могла бы закрыться. Но ты осталась собой — только тише. Это тоже сила.
Настя подняла глаза:
— А если они снова начнут?
— Снова будут смотреть — снова будешь отвечать. Но не глазами, а делами. Ты лечишь их тела, а им нужно, чтобы ты лечила их страхи.
Настя улыбнулась — слабо, но искренне.
— Как вы всё понимаете.
— Потому что я тоже была чужой. Когда‑то.
Они замолчали, слушая, как ветер шуршит снегом по крыше. Где‑то вдали лаяла собака, а в окнах соседних домов загорались жёлтые огни.
Настя подумала: «Я не хочу быть ничьей соперницей. Я хочу быть врачом. И человеком, которому доверяют».
Но в глубине души она знала: это только начало.
Снег продолжал падать, укрывая деревню, а вместе с ней — и её тайны, и её надежды, и её страхи.
Начало истории здесь.