— Миш, ты чего такой мрачный? — Алёна поставила на стол тарелку с котлетами и с беспокойством посмотрела на мужа. — Опять что-то на стройке?
Михаил молча уставился в окно, за которым виднелись очертания почти готового дома. Их дома. Вернее, как он теперь понимал, не совсем их.
— Слушай, ты меня пугаешь. Что случилось? — жена присела рядом и положила руку на его плечо.
— Сегодня сосед Петрович подловил меня у калитки. Говорит, видел бабушку с какими-то людьми в костюмах. Они ходили вокруг дома, что-то обсуждали, фотографировали. Он решил, что это строители новые, хотел познакомиться, но бабуля быстро их в дом завела.
— Ну и что? Может, правда строители. Или инспекция какая.
— Петрович говорит, что один из них держал папку с логотипом крупной строительной фирмы. Той самой, что скупает участки в нашем посёлке под коттеджный городок.
Алёна замерла с вилкой на полпути ко рту.
— Ты хочешь сказать...
— Не знаю, что хочу сказать. Но у меня нехорошее предчувствие.
Михаил встал и прошёлся по комнате их съёмной квартиры. Маленькая двушка на окраине города, куда они переехали после свадьбы. Четыре года назад казалось, что это временно, что скоро переберутся в собственное жильё. А потом родилась Катя, деньги таяли на памперсы и детское питание, и мечта о своём доме отодвигалась всё дальше.
Пока два года назад бабушка Вера Петровна не предложила им построиться на её участке в Подмосковье. Шесть соток земли она получила ещё в советские времена, давно там ничего не сажала, участок зарос бурьяном. Бабушка жила в городской двушке одна, после смерти деда ей было тяжело ездить на дачу.
— Мишенька, зачем земле пропадать? Стройте дом. Мне уже немного осталось, а вам с Алёнкой и внучкой где-то жить надо. Я документы оформлю, чтобы всё по закону было.
Они поверили. Господи, как же они поверили!
Продали машину за четыреста двадцать тысяч, взяли кредит на миллион двести под четырнадцать процентов, родители Алёны дали последние накопления — триста пятьдесят тысяч на чёрный день. Два года каждые выходные ездили на стройку. Михаил работал допоздна, брал подработки, лишь бы собрать деньги на кирпич, цемент, металлочерепицу. Алёна сама штукатурила стены, красила рамы. Даже маленькая Катя помогала, как могла, таская лёгкие инструменты.
И вот дом почти готов. Восемьдесят процентов работ завершено. Крыша, стены, окна, даже внутренняя отделка в половине комнат сделана. Осталось провести газ и воду, поставить сантехнику, закончить второй этаж. Ещё месяц, максимум два, и можно въезжать.
— Миша, ты точно не накручиваешь себя? — Алёна попыталась улыбнуться. — Бабушка же наша. Она не способна на такое.
— Я позвоню Серёге. Он же в нотариальной конторе работает. Может, что-то узнает.
— Это же незаконно! Тайна завещания!
— Он просто скажет, было ли движение по документам на участок. Без подробностей.
Сергей перезвонил через два часа. Голос у него был какой-то виноватый.
— Миха, старик, я не хотел влезать, но ты же попросил. Слушай, там действительно что-то происходит. Вера Петровна на прошлой неделе приходила к нотариусу. Не к нам, к конкуренту. Я случайно его помощницу встретил, она обмолвилась. Готовят какие-то бумаги на продажу недвижимости.
У Михаила похолодело внутри.
— Серёг, а завещание? Она же обещала нам всё оставить.
— Понимаешь, если она ещё жива, то имеет полное право распоряжаться собственностью как хочет. Завещание можно в любой момент изменить. И если она решит продать участок сейчас, то завещание автоматически теряет силу в этой части.
Вечером Михаил поехал к бабушке. Вера Петровна открыла дверь не сразу, через глазок долго разглядывала внука.
— Бабуль, мне надо поговорить.
— Поздно уже, Миша. Я спать собиралась.
— Это важно. Про дом наш.
Она неохотно пропустила его в квартиру. На кухонном столе Михаил заметил разложенные бумаги, которые бабушка поспешно сгребла в стопку.
— Бабушка, соседи говорят, у тебя какие-то люди были. На участке.
— Да так, знакомые заходили. Что ты допрос устроил?
— Это были риелторы?
Вера Петровна отвернулась к окну. В профиль её лицо казалось жёстким, чужим.
— Миша, я старая. Мне нужны деньги на жизнь, на лекарства. Пенсия копеечная, ты же знаешь.
— Так мы же помогаем! Каждый месяц привозим продукты, лекарства покупаем!
— Этого мало. Я хочу в старости жить достойно, а не считать каждую копейку.
— Бабуль, так мы ж дом строим! Для всех нас! Ты с нами будешь жить, мы о тебе заботиться будем!
— Не нужна мне эта забота! — вдруг выкрикнула она, и Михаил попятился от неожиданности. — Я сама о себе позабочусь!
— Ты хочешь продать участок? Вместе с нашим домом?
Бабушка не ответила. Молчание было красноречивее любых слов.
— Мы два года вкалывали! Все деньги вложили! Кредиты взяли! Это же наша жизнь!
— А земля моя! И я имею право делать с ней что хочу! — Вера Петровна развернулась к нему, и в её глазах Михаил не увидел ни капли сожаления. — Уходи. Мне нужно отдохнуть.
Он вышел на лестничную площадку в полной прострации. Ноги не слушались, перед глазами плыло. Всё рухнуло в одну секунду. Просто взяло и рухнуло.
Дома Алёна сразу поняла по его лицу, что случилось что-то страшное. Когда он рассказал, жена просто села на диван и уткнулась лицом в колени.
— Я же говорила, — глухо произнесла она. — Говорила, что надо всё оформлять официально. Договор составлять, долю в собственности получать. Но нет, ты же верил бабушке. Родная же!
— Лён...
— Два года, Миша! Два года мы жили впроголодь! Я от подруг отказывалась, ни в кино, ни в кафе! Каждую копейку на дом откладывала! Родители мои последние деньги отдали! Они на пенсию копили! А теперь что? Мы остались ни с чем!
— Я найду способ. Поговорю с ней ещё раз. Может, она одумается.
— Одумается? — Алёна подняла на него заплаканные глаза. — Ты видел её лицо. Она уже всё решила. Продаст участок, получит свои деньги, и наплевать ей на нас.
— Не говори так.
— А как мне говорить? У нас кредит на пять лет! Кредит на дом, которого у нас не будет! Мы теперь до старости его выплачивать будем! За чужой дом!
Ночью Михаил не мог уснуть. Ворочался с боку на бок, слушая, как Алёна всхлипывает, отвернувшись к стене. В голове крутились одни и те же мысли. Как же так? Почему? За что?
Утром позвонил отец.
— Сынок, соседка бабушкина звонила. Говорит, вчера вечером после твоего ухода к Вере какой-то мужик приходил. С портфелем. Долго сидели, что-то обсуждали. Соседка в глазок видела, как он ей толстый конверт передавал.
— Предоплату, наверное, — безжизненно ответил Михаил.
— Какую предоплату? Сын, что происходит?
Пришлось рассказать всё. Отец молчал, только тяжело дышал в трубку.
— Я приеду. Сам с ней поговорю. Она меня послушает.
Но Вера Петровна не послушала никого. Ни отца Михаила, ни его мать, ни даже старую подругу, которую попросили вразумить упрямую старуху. Она ушла в глухую оборону, перестала отвечать на звонки, на звонки в дверь не открывала.
Михаил метался, пытаясь найти выход. Съездил в три банка — везде отказали в дополнительном кредите. Слишком большая долговая нагрузка, говорили менеджеры, качая головами. Звонил дальним родственникам, знакомым, коллегам. У всех были свои проблемы, свои кредиты, своя жизнь. Никто не мог дать такую сумму.
Он даже попытался связаться с застройщиком напрямую. Думал, может, договорится, объяснит ситуацию. Секретарь холодно ответила, что все вопросы решаются через юридический отдел, и положила трубку.
А стройка стояла. Рабочие разбежались, узнав про проблемы с документами. Михаил приезжал на участок один, бродил по недостроенным комнатам, гладил руками стены, которые сам штукатурил. В детской на подоконнике лежала забытая игрушка Кати — розовый зайчик. Дочка оставила его здесь, говорила, что зайка будет охранять её будущую комнату.
Однажды вечером Михаил вышел во двор покурить. Не курил уже три года, но сейчас руки сами потянулись к сигаретам. Рядом на лавочке сидели Петрович с женой, вполголоса разговаривали.
— Жалко их, — говорила Петровна. — Два года вкалывали как проклятые. Помню, как Алёна в мороз окна красила. Руки у неё совсем синие были.
— А чего, сами виноваты, — отозвался Петрович. — Надо было оформлять сразу. На словах много чего можно наобещать.
— Это мы-то сейчас умные. А по молодости сам помнишь, как мы с твоей матерью намучились? Тоже верили на слово.
— То другое дело было.
— Да всё одно и то же. Люди везде одинаковые. Жадные.
Михаил затушил сигарету и вернулся в квартиру. Жадные. Да, наверное, так оно и есть. Только он до последнего не хотел в это верить.
Через знакомого юриста Михаил попытался выяснить, есть ли у них хоть какие-то права. Ответ был неутешительным. Раз всё оформлено на бабушку, раз нет никаких официальных договоров, то их вложения считаются дарением. Они могли бы попытаться доказать в суде неосновательное обогащение, но процесс затянулся бы на годы, а гарантий никаких.
— А если она продаст участок до суда, то вообще шансов не останется, — развёл руками юрист. — Новый собственник ни при чём, он купил землю законно. Извините, но вы попали.
Оставалась неделя до сделки. Михаил узнал об этом от того же Петровича, который как-то выведал у бабушки точную дату. Семь дней. Потом всё будет кончено.
Катя всё чаще спрашивала про дачу. Вернее, так она называла их будущий дом.
— Мам, а когда мы поедем на дачу? Я соскучилась по моей комнате.
— Скоро, солнышко.
— А скоро это когда? Завтра?
— Нет, не завтра.
— А послезавтра?
— Катюш, ну не приставай, пожалуйста, — Алёна еле сдерживалась, чтобы не расплакаться при дочке.
— Но почему мы не едем? Я же хочу показать зайке вид из окна. Он там один, ему скучно!
— Хватит! — сорвалась Алёна. — Не будет никакой дачи! Понятно?
Катя испуганно уставилась на мать и расплакалась. Михаил подхватил дочку на руки, прижал к себе.
— Тихо, моя хорошая. Тихо. Всё будет хорошо.
Но сам он уже не верил этим словам.
Вечером, когда Катя уснула, Алёна достала из шкафа чемодан и начала молча складывать вещи. Михаил смотрел на неё и не мог произнести ни слова. Жена методично укладывала детскую одежду, свои платья, косметичку. Движения отточенные, лицо отрешённое.
— Лён...
— Не надо, Миш. Я всё решила. Поеду к родителям. Мне нужно время подумать.
— О чём подумать?
— О нас. О том, есть ли у нас будущее.
— Из-за дома?
Алёна выпрямилась, посмотрела ему в глаза.
— Не из-за дома. Из-за того, что ты не послушал меня. Из-за того, что мы потеряли всё. Из-за того, что я больше не чувствую опоры. Понимаешь? Мне страшно. Я не знаю, как мы будем жить дальше. Как платить кредит. Как объяснить Кате, почему у неё не будет своей комнаты. Как смотреть в глаза моим родителям, которые остались без копейки.
— Мы справимся. Вместе.
— Я устала справляться, Миша. Устала жить в ожидании лучшего. Хочу просто пожить нормально. Без этого груза.
Она застегнула чемодан, взяла сумку.
— Я позвоню. Когда решу.
— А как же я?
— Не знаю, — честно ответила Алёна. — Правда не знаю.
Дверь закрылась тихо, без хлопка. Михаил остался стоять посреди комнаты, глядя на пустое место, где только что стояла жена. Потом медленно опустился на диван, обхватил голову руками. Хотелось кричать, бить кулаками в стену, что-то ломать. Но он просто сидел в тишине пустой квартиры и понимал, что потерял не только дом.
В среду утром Михаил поехал на участок. Последний раз посмотреть на то, что должно было стать их домом. Дом стоял величественный и почти готовый. Большие окна, крепкие стены, добротная крыша. Внутри — светлые комнаты, которые они с Алёной планировали обставить мебелью. Розовая детская для Кати. Их спальня с видом на сад. Кухня, где они мечтали собираться всей семьёй.
Он зашёл внутрь, прошёлся по комнатам. Здесь они штукатурили стены. Тут Алёна оступилась и чуть не упала с лестницы, он её поймал, и они смеялись, обнявшись. Вот в этом углу Катя нашла дождевого червяка и устроила ему домик в банке.
Воспоминания душили. Михаил вышел на крыльцо и увидел бабушку. Она стояла у калитки, опираясь на палочку. Лицо осунувшееся, под глазами тёмные круги. Вера Петровна выглядела так, будто постарела лет на десять.
— Бабуль, — начал он, и голос сорвался. — Ну почему? Объясни мне. За что?
Вера Петровна молча смотрела на него. Потом тихо произнесла:
— Ты не поймёшь.
— Попробуй объяснить.
Она прислонилась к забору, вдруг заговорила быстро, сбивчиво:
— Мне страшно, Миша. Я боюсь старости. Боюсь немощи. В прошлом месяце упала дома. Лежала на кухне целый час, встать не могла. Дозвониться до тебя не смогла, телефон в другой комнате остался. Лежала и думала: а если инсульт? А если совсем беспомощной стану? Кому я тогда буду нужна?
— Нам! Мы бы...
— Все так говорят! — она махнула рукой. — А потом меняются. Видела я, как с такими стариками обращаются. Сначала помогают, терпят, а потом начинают тяготиться. Вздыхать тяжело, когда звонишь. Раздражаться из-за мелочей. И ждать, когда же наконец... Понимаешь?
— Так мы же семья, — Михаил шагнул к ней. — Мы бы заботились о тебе. Любили. Катя тебя обожает. Неужели это ничего не значит?
— Значит. Но мне нужна уверенность. Свои деньги. Чтобы не быть обузой. Чтобы самой решать, где жить, как лечиться. Чтобы не зависеть.
Бабушка помолчала, потом добавила тише:
— Моя подруга Зинаида полгода назад к сыну переехала. Думала, заживёт. А через три месяца он её в дом престарелых сдал. Говорит, не справляемся, мама, прости. Я туда ездила к ней. Видела, как она там. Не хочу так. Лучше умру, но не хочу.
Михаил смотрел на бабушку и вдруг понял, что она действительно боится. Боится так сильно, что готова пожертвовать всем — внуком, правнучкой, отношениями. Лишь бы чувствовать себя защищённой.
— Бабуль, я понимаю. Но это же наша жизнь. Мы всё вложили. Всё, что имели.
— Поздно, — прошептала она. — Я уже взяла предоплату. Договор подписан. Через три дня сделка.
— Верни деньги.
— Не могу. Уже потратила часть. На анализы, на врачей, на лекарства новые. Да и не хочу. Прости, Миша, но я выбираю себя.
Она развернулась и медленно пошла прочь, тяжело опираясь на палку. Михаил смотрел ей вслед и чувствовал, как внутри всё леденеет. Не было ни злости, ни обиды. Только пустота и понимание, что родной человек предал ради страха и денег.
Он ещё постоял у дома, провёл рукой по стене. Кирпич шершавый, тёплый от солнца. Их кирпич. Их дом. Который никогда не станет их.
Вечером Алёна позвонила первая.
— Как ты там? — голос усталый, но беспокойство слышится.
— Нормально.
— Катя спрашивает про тебя. Говорит, что скучает.
— Я тоже скучаю.
Помолчали. Потом Алёна тихо сказала:
— Миш, я подумала. Может, начнём сначала. Без домов, без кредитов. Ну, то есть кредит никуда не денется, но забудем про всё остальное. Просто будем жить. Втроём.
— Лён...
— Я злилась. Обижалась. Но поняла одно. Мне без тебя плохо. Кате без папы плохо. И дело не в деньгах даже. Просто я люблю тебя. И хочу, чтобы мы были вместе. Как бы тяжело ни было.
— Вернёшься?
— Верну. Если ты хочешь.
— Хочу, — выдохнул Михаил, и впервые за эти дни почувствовал, как что-то внутри отпускает. — Очень хочу.
— Завтра приедем. Ладно?
— Ладно. Я буду ждать.
Сделка состоялась в пятницу. Михаил не поехал туда. Не хотел видеть, как чужие люди получают ключи от дома, в который вложена их жизнь. Бабушке он больше не звонил. Какой смысл?
Прошло полгода. Кредит платили исправно, урезав расходы до минимума. Алёна устроилась на вторую работу, Михаил брал все подработки, какие находил. Жили скромно, но жили вместе. Катя перестала спрашивать про дачу. Розового зайку они так и не забрали — пусть остаётся там, в той другой жизни, которая так и не состоялась.
Как-то в воскресенье позвонила мама.
— Сынок, бабушка в больнице. Инсульт. Врачи говорят, что шансов мало.
Михаил долго сидел с телефоном в руках. Потом встал, оделся и поехал в больницу. Вера Петровна лежала в реанимации, к трубкам подключенная, бледная. Глаза открыты, но смотрят в никуда.
Он сел рядом, взял её руку. Холодная, сухая. Старческая рука, которая когда-то пекла ему блины, гладила по голове, учила завязывать шнурки.
— Бабуль, — тихо сказал он. — Я не держу зла. Правда. Просто жаль, что всё так вышло. Могли бы быть семьёй.
Веки дрогнули. Или показалось? Михаил ещё посидел немного, потом встал и вышел. В коридоре медсестра окликнула его:
— Вы родственник Веры Петровны? Она просила передать вам конверт. На всякий случай. Говорила, если что...
Михаил взял конверт. Внутри лежала записка неровным старческим почерком: "Миша, прости. Деньги от продажи дома завещала фонду помощи бездомным животным. Не смогла иначе. Знаю, что ты поймёшь. Или не поймёшь. Уже неважно. Прощай."
Он медленно сложил записку, сунул в карман. Значит, даже в самом конце она выбрала не их. Выбрала собак и кошек из приюта вместо собственной семьи. Что ж. Каждый делает свой выбор и живёт с ним.
Через два дня Вера Петровна умерла. На похоронах собрались только самые близкие. Михаил стоял у могилы и думал о том, что каждый выбирает сам. Бабушка выбрала страх и одиночество. Он выбрал семью. Кто был прав — покажет только время. Или не покажет. Может, правильных ответов в таких вопросах вообще не бывает.
Уходя с кладбища, Михаил обнял Алёну и крепко прижал к себе. А потом взял на руки Катю, которая устала идти, и они втроём пошли к выходу. Без дома. Без денег. С огромным кредитом и туманным будущим. Но вместе. И, может быть, этого было достаточно. Или нет. Он пока не знал. Но верил, что когда-нибудь узнает.