— Ты понимаешь, что творишь? — голос сестры дрожал от слёз. — Куда мне теперь идти? На улицу?
Странно, но в этот момент я подумала о том, как Ксения в детстве всегда выбирала себе самую большую конфету из коробки. Мама говорила: «Девочки, разделите поровну». Но сестра каждый раз первой запускала руку в шуршащую обёртку и выхватывала то, что получше. А я брала то, что осталось, и молчала. Наверное, с тех пор ничего и не изменилось.
Сейчас она стояла в дверном проёме с чемоданом, и я смотрела на неё как на чужого человека. Всего неделю назад Ксения сидела в кафе с видом на центральную площадь, небрежно помешивала капучино и рассказывала подруге по телефону о своей удаче.
— Представляешь, двушка в центре! Евроремонт, панорамные окна. А я всего лишь отдаю свою старую хрущёвку на окраине. Риэлтор оказался просто золотым человеком, нашёл вариант за один день!
Я случайно услышала этот разговор, когда зашла в то же кафе за кофе на вынос. Ксения меня не заметила, была слишком увлечена своим триумфом. Помню, как сжалось сердце от её слов. Не от зависти, нет. От того, что она даже не подумала поделиться радостью со мной. Позвонить, рассказать. Мы же сёстры, в конце концов.
Родители умерли с разницей в полгода. Сначала отец, потом мама. Когда нотариус зачитывал завещание, я сидела рядом с Ксенией и ждала. Квартира, машина, дача. Всё досталось ей. Только ей. Мне же достался сервиз бабушки и швейная машинка. Даже не старинная, а обычная советская.
— Почему так? — спросила я тогда у сестры, когда мы вышли из нотариальной конторы.
Ксения пожала плечами и отвела взгляд.
— Наверное, потому что ты всегда была самостоятельной. Сама квартиру купила, сама живёшь. А я... я же с ними до последнего была. Ухаживала, помогала.
Это была правда. Я действительно уехала из родительского дома в двадцать два года, сняла комнату, потом однушку. Работала на двух работах, копила, брала ипотеку. Ксения осталась с родителями. Удобно, комфортно, зачем напрягаться? Она приводила туда своих молодых людей, устраивала вечеринки, когда родители уезжали на дачу.
А потом, когда они заболели, именно я приезжала каждый вечер после работы. Меняла бельё, когда мама уже не могла встать. Готовила протёртые супы, потому что она не могла глотать твёрдое. Покупала обезболивающие на последние деньги, потому что по рецепту их не выдавали в нужном количестве. Ксения тоже была рядом, но как-то формально. Принесла что-то из еды, посидела полчаса и ушла к подругам.
Мама умирала три недели. Я приезжала каждый вечер после работы, сидела рядом, держала её за руку. Однажды она открыла глаза и прошептала: «Прости меня, Леночка». Я не поняла тогда, за что. Теперь понимаю — она уже знала, что написала в завещании. И ей было стыдно. Но не настолько, чтобы что-то изменить.
— Лена помогает, — говорила мама. — Но дом для Ксюши. Она же здесь живёт, это её крыша над головой.
Я не спорила. Наверное, должна была обидеться, устроить скандал, потребовать справедливости. Но мне было жалко родителей. Они были уставшими, больными, им не хватало сил на семейные разборки. Я проглотила обиду и продолжала приезжать, помогать, заботиться.
После похорон Ксения ни разу не позвонила просто так. Не спросила, как я. Не предложила вместе поминки на сороковой день организовать. Зато когда ей понадобилась подпись на каких-то бумагах — сразу объявилась. Мне даже не предложила взять что-то на память. Фотоальбомы, книги отца, мамины украшения. Всё осталось там, в квартире, которую она решила обменять.
А потом начались разговоры об обмене. Ксения звонила мне раз в неделю, но только когда ей что-то было нужно. То документы помочь оформить, то в больницу съездить за справкой. Я помогала, потому что она всё-таки сестра. Единственная родная кровь, что у меня осталась.
В тот день, когда я услышала её разговор в кафе, что-то внутри щёлкнуло. Она нашла риэлтора, нашла вариант обмена, решила все вопросы. И даже не подумала сказать мне. Я взяла свой кофе и вышла, не поздоровавшись. Зачем? Я для неё просто не существовала в важные моменты.
Прошло несколько дней. Ксения прислала сообщение, что едет оформлять документы. Я ответила коротко, мол, удачи. Она даже не почувствовала холода в моих словах.
А потом всё рухнуло. Оказалось, риэлтор был мошенником. Он показывал квартиру в центре, водил по комнатам, давал подержать ключи. У него были поддельные документы собственника, печати, всё как настоящее. Ксения верила до последнего — даже когда подписывала договор в какой-то подвальной конторке, а не в агентстве. «Он сказал, что так быстрее», — оправдывалась она потом.
Она подписала бумаги, отдала ключи от родительской квартиры и осталась ни с чем. Обещанная двушка в центре оказалась фикцией. Риэлтор исчез, телефон не отвечал, в офисе сказали, что такого сотрудника у них никогда не было.
Ксения металась по юристам, по полиции, писала заявления. Но квартира уже была переоформлена на какого-то мужика из другого города. Вернуть её было практически невозможно. Точнее, можно, но через суды, через годы разбирательств. А жить-то надо где-то сейчас.
И вот она стоит на пороге моей квартиры с чемоданом. Глаза красные, косметика размазана. Жалкая, несчастная, потерянная.
— Лен, ну пусти. Хотя бы на время. Я найду работу, сниму что-нибудь. Просто дай мне пару недель прийти в себя.
Я молчала. Рука сама потянулась к ручке. Открыть? Пустить? Она же сестра, единственная. Но потом я вспомнила её голос в телефоне: «Старая хрущёвка на окраине». Так она называла дом, где выросли мы обе. Где мама пекла пироги на наши дни рождения. Где папа учил нас кататься на велосипеде во дворе. Старая хрущёвка. Рука опустилась.
— Помнишь, как ты сказала в нотариальной конторе? — спросила я тихо. — Что родители оставили тебе квартиру, потому что ты о них заботилась?
Ксения кивнула, не понимая, к чему я веду.
— А помнишь, кто каждый день приезжал после работы? Кто ночами сидел с мамой, когда ей было плохо? Кто покупал лекарства на свою зарплату, потому что пенсии не хватало?
Она не ответила.
— Ты жила там бесплатно, — продолжила я. — Ты пользовалась всем, что они имели, и при этом считала, что делаешь им одолжение самим фактом своего присутствия. А когда получила наследство, даже не подумала, что у тебя есть сестра. Которая, может быть, тоже хотела бы иметь хоть что-то на память о родителях. Ты решила обменять их квартиру и даже не сказала мне, Ксюш. Я случайно узнала.
— Мне нужны были деньги!
— А мне нужна была семья, — я почувствовала, как к горлу подступает ком. — Но ты решила, что семья это я, когда тебе нужна помощь. А когда у тебя всё хорошо, я просто не существую. После похорон ты ни разу не позвонила просто так. Не спросила, как я справляюсь. Зато когда понадобилась подпись — сразу объявилась. И сейчас тоже. Не потому что скучала. Потому что деваться некуда.
Ксения шагнула ближе, протянула руку.
— Лен, ну что ты говоришь? Мы же сёстры!
— Были сёстрами, — поправила я. — До того момента, как ты стала общаться со мной только по необходимости. До того, как обменяла родительскую квартиру, даже не сказав мне. Я случайно узнала, Ксюша. Случайно услышала, как ты хвасталась подруге в кафе.
Она замерла.
— Ты... слышала?
— Да. И знаешь, что я поняла в тот момент? Что для тебя я никто. Просто удобный человек, который всегда поможет, всегда придёт, если позвать. Но делиться со мной чем-то хорошим ты не собиралась. Новая квартира, новая жизнь — всё это было только для тебя.
— Так я же потеряла всё! — закричала Ксения. — Меня обманули, ограбили! Неужели ты не понимаешь?
— Понимаю, — кивнула я. — И мне жаль. Честно. Но знаешь, это была твоя квартира. Твоё наследство, как ты сама говорила. Твои решения, твоя ответственность. Ты выбрала риэлтора, ты подписала документы, ты не спросила совета. У тебя было наследство, которое досталось только тебе. Вот и ищи выход сама.
— Не прописала сестру после обмана риэлтора — пусть ищет новое наследство, которое досталось только ей, — прошептала Ксения. — Ты правда так думаешь?
— Да, — ответила я и почувствовала странное облегчение. — Именно так. Ты хотела всё себе? Получай и ответственность тоже всю себе.
Я закрыла дверь. Просто взяла и закрыла. Ксения ещё стояла на площадке, что-то кричала, стучала. Потом затихла. Я слышала, как она спустилась по лестнице, как хлопнула входная дверь подъезда.
Села на диван и долго сидела в тишине. Слёзы появились позже, когда я увидела на полке фотографию. Мы с Ксенией, лет восемь и пять, обнимаемся и смеёмся. Тогда я ещё верила, что мы навсегда. Я убрала фотографию в дальний ящик. Не выбросила — не смогла. Но смотреть на неё больше не хотела.
Я не жестокая. Просто устала быть запасным вариантом. Устала от того, что меня вспоминают, только когда нужна помощь.
Телефон зазвонил через час. Ксения. Я сбросила вызов и заблокировала номер. Потом написала ей последнее сообщение с другого телефона, чтобы точно дошло.
«Обратись в центр помощи пострадавшим от мошенников. Там помогут с жильём на первое время и с юристом. Адрес могу скинуть. Но ко мне больше не приходи. Береги себя».
Она не ответила. Да я и не ждала ответа. Это был жест, последний. Чтобы совесть была чиста. Я помогла, указала направление. Дальше она должна идти сама.
Родители, наверное, осудили бы меня. Мама точно сказала бы, что нельзя бросать родных в беде. Но они сами бросили меня, когда составляли завещание. Отдали всё одной дочери и даже не объяснили почему. Может, думали, что я не обижусь? Что стерплю, промолчу, пойму?
Я поняла. Поняла, что в этой семье я всегда была на втором плане. Удобная, надёжная, но не главная. Ксения была любимицей, младшенькой, той, о которой надо заботиться. А я — та, которая сама справится.
И я справилась. Без наследства, без помощи, без поддержки. Построила свою жизнь сама, по кирпичику. И эту жизнь я больше ни с кем делить не собираюсь. Особенно с теми, кто вспоминает обо мне только в беде.
Ксения найдёт выход, я в этом уверена. Она умеет устраиваться, умеет просить, умеет вызывать жалость. У неё есть подруги, знакомые, бывшие парни. Кто-нибудь пустит, кто-нибудь поможет. А потом она встанет на ноги и снова забудет про меня. До следующего кризиса.
Но в следующий раз моя дверь для неё уже не откроется. Это я решила точно.