Пётр стоял у окна и смотрел, как дворник метёт листья возле подъезда. Осень в этом году выдалась ранняя. Он приехал к матери помочь перебрать старые вещи на балконе, но женщина встретила его странно. Холодно. Даже в квартиру не пригласила, так и стояли в прихожей.
— Мам, ты чего такая нервная? — Пётр с беспокойством посмотрел на Валентину Ивановну. — Может, чаю попьём, поговорим?
Женщина резко обернулась, в руках у неё дрожала какая-то папка с документами.
— Не надо мне твоего чая! Иди лучше домой, я занята.
Пётр растерянно замер. За тридцать лет совместной жизни мать никогда не разговаривала с ним таким тоном. Всегда была строгой, да, но справедливой. Воспитывала одна, после того как отец погиб на производстве. Работала на двух работах, чтобы поднять детей на ноги. Петю и младшую сестру Ольгу.
— Мама, я просто хотел помочь. У тебя вид такой... уставший.
— Помочь? — Валентина Ивановна усмехнулась как-то странно. — Поздно уже помогать. Всё равно всё решено.
Она швырнула папку на тумбочку в коридоре, и несколько листов выпали на пол. Пётр машинально наклонился их поднять и замер. На одном из документов было написано крупными буквами: "Свидетельство об усыновлении". Его фамилия. Его имя. Дата рождения. Сердце ухнуло куда-то вниз. Руки похолодели. Это невозможно. Этого не может быть.
— Что это? — голос Петра охрип. — Мам, это какая-то ошибка?
Женщина вырвала у него бумагу и сунула обратно в папку.
— Никакая не ошибка. Думала, никогда не узнаешь. Да видно, судьба такая.
Пётр прислонился к стене. В голове шумело, перед глазами всё поплыло. Неужели правда? Он не её сын? Все эти годы...
— Я усыновила тебя, когда тебе было три месяца. Твоя настоящая мать была моей троюродной сестрой. Спилась, бросила тебя в роддоме. Я пожалела, взяла. Вырастила как родного. А теперь вот...
— Теперь что? — Пётр с трудом выдавил из себя слова.
— Теперь оформляю завещание. И ты туда не войдёшь. Квартира достанется Ольге. Она родная дочь, кровь моя. А Петя нам никто, поэтому на мою квартиру рот не разевай!
Вечером того же дня Пётр сидел в своей съёмной однушке на окраине города и смотрел в стену. На стене висела старая фотография — он маленький, лет пяти, сидит на коленях у Валентины Ивановны. Она улыбается, обнимает его. Он помнил тот день. Они ездили в парк, катались на каруселях, ели мороженое. Мама купила ему игрушечный самосвалик, о котором он мечтал целый месяц. А вечером читала сказку про Ивана-царевича, пока он не заснул.
И вот теперь эта же женщина говорит, что он чужой.
Жена Марина пыталась его разговорить, но он молчал. Внутри всё горело. Как же так? Тридцать лет он считал Валентину Ивановну родной матерью. Заботился о ней. Когда в институте учился, подрабатывал по вечерам, чтобы деньги домой отправлять. После женитьбы каждые выходные приезжал помогать по хозяйству. На собственные деньги в её квартире делал капитальный ремонт — почти полмиллиона вложил. Обои переклеил, сантехнику поменял, на кухне гарнитур новый поставил.
А Ольга? Сестра после школы уехала в Москву, замуж там вышла за обеспеченного человека. Раз в год приезжала в гости, да и то не всегда. По телефону звонила редко. На день рождения матери деньги переводила вместо подарка. И вот теперь именно ей достанется всё.
— Петь, ну скажи хоть что-нибудь, — Марина присела рядом и взяла его за руку. — Может, это всё какое-то недоразумение?
— Никакое не недоразумение. Она сама всё подтвердила. Я ей не сын. Просто приёмыш, которого из жалости подобрали.
— Но ты же всю жизнь был для неё сыном! Разве это что-то меняет?
Пётр закрыл лицо руками. Хотелось провалиться сквозь землю. Исчезнуть. Вся его жизнь вдруг оказалась ложью.
— Для неё меняет. Завещание пишет, где я вообще не упоминаюсь. Трёхкомнатная квартира в центре, которую ещё мой... её муж получил от завода. Миллионов пять стоит, не меньше. И всё Ольге.
— Петь, а может... может вообще не надо про это думать? — Марина помолчала. — Я имею в виду, может, не стоит за наследство бороться? Это же твоя мама. Как ты с ней судиться будешь?
Пётр поднял на неё глаза.
— А она как со мной так поступила? Я что, не имею права хотя бы попытаться отстоять справедливость?
— Имеешь. Но подумай хорошенько. Ты готов разрушить отношения окончательно?
Он не знал. Всю ночь не спал, ворочался, думал. С одной стороны — обида. Огромная, жгучая обида. С другой — это же мама. Женщина, которая растила его, любила. Или не любила? Может, правда, всё делала из жалости?
К утру Пётр всё же решился. Нашёл в интернете контакты юридической консультации, записался на приём.
Через день он сидел в офисе напротив молодой женщины в очках.
— Так, давайте разбираться, — она перелистывала какие-то бумаги. — Вас официально усыновили?
— Да, документ видел своими глазами.
— Отлично. Тогда по закону вы имеете те же права, что и биологические дети. Даже если мать составит завещание в пользу сестры, вы можете претендовать на обязательную долю.
— То есть она не может меня просто так лишить наследства?
— Не может. Если вы нетрудоспособны или находились на её иждивении — точно нет. Но даже если это не так, вы можете оспорить завещание после её смерти. Особенно если докажете, что вкладывали средства в улучшение жилищных условий или ухаживали за матерью.
Пётр почувствовал, как внутри зарождается надежда.
— У меня есть все чеки на ремонт. Договор с бригадой. И соседи подтвердят, что я постоянно к ней приезжал, помогал. А сестра появлялась раз в год.
— Собирайте доказательства. Заверьте показания свидетелей у нотариуса. И вообще, лучше попытайтесь решить всё мирно. Судебные тяжбы — дело долгое и неприятное. Для всех.
Вечером Пётр снова приехал к матери. Валентина Ивановна встретила его холодно, даже не пригласила в квартиру. Так и стояли в коридоре.
— Мам, давай поговорим спокойно. Я понимаю, ты расстроена чем-то. Но мы же семья. Разве имеет значение, родной я или приёмный? Я тебя всегда любил, уважал, заботился.
— Петя, не надо сейчас. Я всё решила. Квартира достанется Ольге, и точка. Ты молодой, здоровый, сам заработаешь. А дочери моей это нужнее.
— Нужнее? — Пётр не выдержал, голос сорвался. — У неё муж бизнесмен, они в Москве в трёхуровневой квартире живут! А я тут с Мариной в однушке ютимся, кредит за неё ещё десять лет выплачивать! Я тебе полмиллиона на ремонт отдал, последние деньги!
— Ничего я тебя не просила! Сам решил, вот и не предъявляй теперь!
— Мама, я не предъявляю! — Пётр сжал кулаки, пытаясь сдержаться. — Я просто хочу понять, почему ты так? Что я тебе плохого сделал?
Валентина Ивановна отвернулась. Помолчала. Когда заговорила снова, голос её звучал устало.
— Ничего ты плохого не сделал. Просто... Оля мне позвонила на прошлой неделе. Плакала. Муж её бросил. Ушёл к другой. Квартира оформлена на него, она там жить не может. Работы нормальной нет. Денег нет. Ей деваться некуда. Понимаешь? Она моя дочь. Родная. Кровь моя. Я должна ей помочь.
Пётр замер. Значит, вот в чём дело. Мать пытается спасти Ольгу. Но почему за его счёт?
— Мам, я понимаю, что Оля в трудной ситуации. Но разве это значит, что меня надо вычеркнуть? Я тоже твой сын. Пусть не кровный, но я же был рядом все эти годы!
— Был. Спасибо тебе. Но ты справишься. А Ольга... она слабее. Ей нужна моя поддержка больше.
Она захлопнула дверь. Пётр стоял на лестничной площадке и чувствовал, как внутри всё обрывается. Значит, когда становится трудно, кровные связи побеждают. Всегда.
На следующей неделе в подъезде Валентины Ивановны собрался настоящий консилиум из соседок. Новость о семейном конфликте разлетелась мгновенно. Люди разделились на два лагеря.
Баба Зина с третьего этажа специально пришла к Петру домой. Принесла конверт.
— Петенька, я всё видела. Как ты о матери заботился. Каждую неделю приезжал, продукты привозил. Когда она болела, дежурил у её постели. А Ольга твоя где была? В Москве своей! Вот тебе письменные показания. Всё написала, как есть. Отнесёшь нотариусу, заверишь. Не дам её тебя обидеть!
Пётр взял конверт. На душе потеплело. Значит, не все считают его чужим.
Но в тот же вечер, когда он выходил из подъезда, наткнулся на Тамару Петровну со второго этажа. Женщина посмотрела на него с осуждением.
— Как ты можешь, Петя? Она тебя подняла на ноги, выучила, замуж выдала сестру твою. А ты на её имущество зубы точишь! Не по-людски это. Кровь не водой разбавишь, запомни!
Пётр ничего не ответил. Просто прошёл мимо. Спорить с такими людьми бесполезно.
Пётр собрал все документы, подготовил свидетельские показания от соседей, которые его поддерживали. Баба Зина дала подробные письменные показания о том, как он ухаживал за матерью. Елена Сергеевна, соседка справа, подтвердила, что именно Пётр оплачивал весь ремонт. У него сохранились все чеки, договор с бригадой строителей.
Юрист сказал, что дело перспективное, но начинать судебное разбирательство лучше после открытия наследства. Пётр не хотел судиться. Каждый раз, когда представлял себя в зале суда напротив матери, внутри всё сжималось. Он надеялся, что она образумится, поймёт, как несправедливо поступает. Звонил ей каждый день, но Валентина Ивановна трубку не брала.
И тут случилось то, чего никто не ждал.
Ночью Валентину Ивановну увезли в больницу с острым сердечным приступом. Соседка вызвала скорую. Утром Петру позвонила баба Зина, голос её дрожал.
— Петенька, твоя мама в реанимации. Врачи говорят, очень плохо. Приезжай скорее!
Пётр примчался в больницу. У дверей реанимации уже стояла Ольга. Видно, прилетела из Москвы первым же рейсом. Выглядела она неважно — осунувшаяся, с тёмными кругами под глазами.
— Привет, — сухо бросила она.
— Привет. Как мама?
— Врачи говорят, состояние тяжёлое. Инфаркт обширный. Может не выдержать.
Они помолчали. Пётр смотрел на закрытую дверь реанимации и чувствовал, как внутри всё сжимается от страха. Какая разница теперь, кто родной, кто приёмный. Это его мама. Единственная. И он может её потерять.
Через час вышел врач. Молодой мужчина в зелёной операционной форме, усталый.
— Родственники Валентины Ивановны Соколовой?
— Мы, — Ольга шагнула вперёд. — Я дочь. Это... мой брат.
Врач посмотрел на Петра.
— Вам нужно подписать согласие на экстренную операцию. Состояние критическое. Без вмешательства она не выживет. Но операция рискованная. Нужно решение близких родственников.
Пётр замер. Формально он не родственник. Не имеет права подписывать такие бумаги. Ольга взяла листы, быстро просмотрела, расписалась. Протянула ему ручку.
— Петь, давай вместе. Ты тоже её сын.
Он взял ручку. Рука дрожала. Расписался рядом с подписью Ольги.
Валентина Ивановна провела в реанимации трое суток. Операция прошла, но врачи качали головами — шансов мало. Все трое суток Пётр и Ольга дежурили в коридоре, по очереди отлучаясь только на час-другой. Спали на жёстких больничных диванчиках. Пили автоматный кофе. Почти не разговаривали.
На четвёртый день, когда Пётр очередной раз принёс кофе, Ольга вдруг заговорила.
— Знаешь, Петь, я вчера с мамой разговаривала. Когда ей чуть полегчало, она в сознание пришла. Она мне всё рассказала про завещание. Я сначала обрадовалась, если честно. Квартира в центре — это ведь серьёзные деньги. Мне сейчас они очень нужны. Но потом подумала... А по совести-то как?
— О чём ты?
Ольга посмотрела ему в глаза.
— Да о том, что ты для неё больше сделал, чем я. Я же понимаю. Приезжала раз в год, и то не всегда. По телефону общались. А ты рядом был постоянно. И ремонт делал на свои деньги. И продукты возил. И к врачам водил. Я вообще про её болячки только из ваших разговоров узнавала.
Пётр молчал. Не ожидал таких слов от сестры.
— Я хочу сказать, что если... если мама не выкарабкается, и всё достанется мне по завещанию, я разделю квартиру. По-честному. Пополам. Потому что так правильно.
— Оль, не надо. Сейчас не об этом думать нужно.
— Нужно, Петь. Потому что я только сейчас поняла, какая я была дурой. Все эти годы я жила своей жизнью, а ты тянул на себе заботу о маме. И мне стыдно.
На седьмой день Валентине Ивановне стало лучше. Её перевели в общую палату. Когда она смогла разговаривать, Пётр и Ольга зашли к ней вместе. Женщина лежала бледная, осунувшаяся, но взгляд был ясный.
— Детки мои, — прошептала она. — Простите меня, старую дуру.
— Мам, о чём ты? — Пётр присел на край кровати.
— Когда я там лежала, между жизнью и смертью, всё время думала. Перед глазами всё пролетело. Вспомнила, как ты, Петенька, в семь лет пневмонией заболел. Я три ночи у твоей кровати просидела, молилась. Врачи говорили — может не выжить. А я Богу обещала: если выживет, буду самой лучшей матерью на свете. И тогда мне было всё равно, родной ты или приёмный. Ты был моим сыном. Моим мальчиком.
Голос её дрогнул, на глаза навернулись слёзы.
— А сейчас... я чуть не потеряла тебя из-за собственной глупости. Господи, как я могла! Петенька, ты для меня всегда был родным сыном. Роднее не бывает. И то, что я хотела тебя обделить... Это непростительно.
— Мама, не надо сейчас об этом, — Ольга взяла её за руку. — Тебе нельзя волноваться.
— Надо, доченька. Я уже нотариуса вызвала. Сегодня придёт. Новое завещание составлю. Всё по-честному разделю между вами. Петя столько для меня сделал... А я его как чужого отодвинула. Стыдно мне.
Пётр почувствовал, как к горлу подкатывает ком.
— Мам, ты главное выздоравливай. А квартира... какая разница.
— Есть разница. Большая. Ты имеешь на неё полное право. Как родной сын. Потому что ты и есть мой родной сын. Кровь — это не главное. Главное — любовь и забота. А их ты мне дал больше, чем кто-либо.
Вечером того же дня к Валентине Ивановне в больницу действительно приехал нотариус. Она составила новое завещание, по которому квартира делилась поровну между Петром и Ольгой. Нотариус заверил документ при свидетелях, и Валентина Ивановна наконец-то спокойно вздохнула.
Через месяц её выписали. Пётр помог добраться до дома, поднял сумки на третий этаж. На пороге квартиры мать остановилась, обернулась к нему.
— Петенька, прости меня. За всё.
Он обнял её. Крепко, как обнимал в детстве, когда боялся грозы и прибегал к ней в комнату среди ночи.
— Всё хорошо, мам. Всё хорошо.
Пётр шёл по улице и чувствовал странное облегчение. Не от того, что теперь получит половину квартиры. А от того, что мать наконец-то признала его своим. По-настоящему своим. И это было важнее любого наследства.
В подъезде соседки ещё долго обсуждали эту историю. Одни говорили, что так и надо было поступить изначально. Другие качали головами и повторяли, что всё равно родная дочь роднее. Но Пётр больше не обращал внимания на пересуды.
У него была семья. Настоящая. И мать, которая его любила. Всё остальное не имело значения.