Три недели Анна обходила гараж стороной.
Каждый раз, проходя мимо металлической двери, она ощущала запах — едва уловимый аромат его одеколона, смешанный с машинным маслом и застарелой табачной горечью. Это обонятельное воспоминание мгновенно возвращало в прошлое, где Борис был любящим мужем.
В эти октябрьские дни Анна переживала странное психологическое состояние. Она потеряла спутника жизни. Каждое воспоминание о совместной жизни теперь раскладывалось на составляющие: что было правдой, что — спектаклем, а что — откровенной ложью.
— Оля, я схожу с ума, — призналась она подруге за чаем в своей слишком тихой кухне. — Порой мне кажется, что я придумала всю эту историю с незнакомцами на похоронах.
— Аннушка, может, не стоит ворошить прошлое? — осторожно предложила Оля.
Но в её голосе Анна уловила фальшивую ноту.
— Борис мёртв. Зачем искать в нём недостатки?
Эта фраза стала последней каплей.
Анна поняла: если она не узнает правду самостоятельно, то окружающие будут продолжать кормить её удобными полуправдами. Механизм самосохранения, заложенный в человеческой психике, требовал ясности — даже если эта ясность окажется разрушительной.
— Знаешь, — сказала она, наливая себе третью чашку крепкого чая, — я решила продать гараж. Может кому-то пригодится весь этот мужской хлам.
На следующий день Анна стояла перед металлической дверью, сжимая в руке связку ключей. Психологи говорят о том, что такие места обладают особой энергетикой — аккумулируют эмоции и воспоминания.
Войдя в гараж, Анна мгновенно это почувствовала. Здесь время словно застыло. На верстаке лежали те же инструменты, что и месяц назад. Старый календарь с девушкой в купальнике всё ещё показывал сентябрь 2020-го.
В углу стояла та самая табуретка, на которой Борис любил сидеть с бутылкой пива, рассказывая о трудностях стройки. Только теперь эти рассказы обретали иной смысл.
Если он был директором крупной компании, то зачем изображал простого прораба? Какую игру вёл все эти годы?
Анна методично перебирала содержимое полок, складывая инструменты в коробки для продажи. Этот процесс имел почти медитативный характер: физические действия помогали структурировать хаос мыслей.
Каждый предмет рассказывал историю: молоток, которым Борис чинил полки в спальне; отвёртки, которыми он собирал для неё кухонный гарнитур на годовщину свадьбы.
И тут, передвигая тяжёлый верстак, Анна обнаружила потайное отделение. Металлическая пластина легко отошла, открыв небольшую нишу. Внутри лежала картонная коробка из-под обуви, перевязанная бечёвкой. Сердце забилось так, словно предчувствовало удар.
Анна развязала бечёвку дрожащими пальцами. Первое, что она увидела, — собственный почерк. Аккуратные строчки, выведенные синей ручкой на бледно-голубой бумаге. Её письма. Те самые письма, которые она писала Борису во время его редких командировок в середине девяностых.
«Борюша, мой дорогой. Сегодня третий день, как я в Питере, а уже скучаю так, словно разлучены годы. Представляю, как наш малыш будет играть в твоём гараже, помогать папе чинить машину».
Анна помнила эти строки. Помнила, как писала их в унылом номере гостиницы Октябрьская, мечтая о ребёнке, которого всё никак не удавалось зачать. Тогда ей было двадцать пять, и мир казался полным возможностей.
Следующее письмо оказалось ещё более откровенным:
«Любимый мой, я купила сегодня маленькие пинетки в детском магазине. Глупо, конечно, но они такие трогательные. Может, это знак? Может, Господь услышал наши молитвы?»
Но самым страшным оказалось то, что лежало под её письмами. Черновики ответов Бориса — исписанные его размашистым почерком листы, с исправлениями на полях.
Нужно поддерживать её иллюзии относительно детей. Врач сказал, проблемы с её стороны, но пусть не знает про мою операцию. Так проще контролировать ситуацию.
Анна перечитала эти строки трижды, не веря собственным глазам. Какая операция? О чём он говорил?
Дальше — хуже.
Анка слишком доверчивая. Можно использовать для прикрытия сделок. Её репутация безупречна — идеальная ширма для отмывания денег через больничные счета.
Психика человека, столкнувшегося с кардинальным пересмотром прошлого, включает защитные механизмы.
Сначала — отрицание.
Это подделка. Это не его почерк. Это чья-то злая шутка.
Затем — попытка рационализации. Может быть, он просто фантазировал, придумывал сценарии, которые никогда не собирался воплощать.
Но почерк был несомненно Борисов. И даты совпадали с датами её писем.
— Простите за вторжение.
Анна вздрогнула и обернулась.
В дверях гаража стоял высокий мужчина, лет тридцати с небольшим. Тёмные волосы, правильные черты лица. Что-то до боли знакомое было в этом облике.
— Я не хотел вас пугать, — произнёс незнакомец. — Меня зовут Максим. Я сын Бориса Михайловича.
Время остановилось.
Анна смотрела на этого человека и видела молодого Бориса — того, в которого влюбилась двадцать восемь лет назад. Те же глаза, те же губы, даже манера держать голову.
— Сын?.. — прошептала она. — Но...
— Но у вас не было детей? — мягко закончил он. — У вас с ним — нет. А у него от первого брака есть. Был. Я.
Это было как удар молнии. У Бориса был сын. Взрослый сын, который приехал из другого города и знал о её существовании.
— Приехал из Смоленска, как только прочитал некролог в интернете, — объяснил Максим, осторожно входя в гараж. — И я пришёл просить прощения за отца.
— Прощения? За что?
Максим заметил разбросанные на полу письма и болезненно поморщился.
— Вижу, вы уже кое-что нашли, — тихо сказал он.
Он присел на корточки и осторожно собрал листы.
— Отец был сложным человеком. Мать говорила — больным. Но я узнал правду только перед её смертью.
— Какую правду? — Анна почувствовала, как реальность снова готовится рухнуть.
— Что вы существуете. Что он был женат второй раз. Но мать запрещала мне вас искать. Говорила, та женщина разрушила нашу семью.
Максим встал, глядя на неё с болезненным состраданием.
— Мать умерла два года назад. И перед смертью призналась, что лгала. Сказала, отец просто бросил нас, когда мне было восемь лет. А вы здесь ни при чём.
Анна ощутила странное раздвоение сознания. С одной стороны — облегчение: наконец-то кто-то говорит ей правду. С другой — ужас от масштабов обмана, в котором она прожила четверть века.
— Он был чудовищем, — произнёс Максим, и в его голосе звучала глубокая печаль. — Но вы... вы были единственным светлым в его жизни. По крайней мере, так он говорил в последние годы.
— Светлым? — горько рассмеялась Анна. — Он называл меня доверчивой дурой и планировал использовать для отмывания денег.
— Знаю, — тихо ответил Максим. Он достал из внутреннего кармана конверт. — Отец оставил это перед смертью. Просил передать вам, если с ним что-то случится.
Анна смотрела на конверт, боясь прикоснуться. Ещё одно послание из прошлого, ещё одна порция правды, которая могла окончательно разрушить её представление о собственной жизни.
— Там пин-код от банковской ячейки и доверенность на ваше имя, — объяснил Максим. — Сказал, что там лежит правда, которую вы заслуживаете узнать.
— А если я не хочу её узнавать? — тихо спросила Анна. — Выходит, я двадцать восемь лет прожила с человеком, который меня презирал?
— Не презирал, — возразил Максим. — Это было сложнее. Он... он боялся вас. Боялся той честности, которая исходила от вас. Говорил, что вы — как зеркало, в котором он видел собственную подлость.
Анна взяла конверт. Бумага была плотной, дорогой. На ней стояла печать нотариальной конторы и дата — за неделю до смерти Бориса.
— Что с той женщиной? С Вероникой? — спросила она.
— Не знаю подробностей, — ответил Максим. — Знаю только, что отец планировал... — он запнулся. — Планировал развестись с вами. И жениться на ней. Но что-то пошло не так.
Не — развестись. Если верить детским словам Софии и зловещей гравировке на серёжках, планы Бориса были куда более мрачными.
— Максим, — сказала она, неожиданно для себя обретя твёрдость в голосе. — Хочешь чаю? Кажется, нам есть о чём поговорить.
Через час они сидели на кухне: два человека, связанных странной семейной трагедией. Анна заваривала четвёртую заварку, а Максим рассказывал о своём детстве без отца, о матери, которая всю жизнь ненавидела «ту женщину», о том, как он искал правду после её смерти.
— Знаете, — сказал он, допивая чай, — когда я узнал о вас, то долго не мог решиться приехать. Думал, зачем ворошить прошлое. Но потом понял: вы имеете право знать правду. Какой бы страшной она ни была.
Анна кивнула, сжимая в руках нераспечатанный конверт. В нём лежали ответы на вопросы, которые мучили её месяцами. Но готова ли она к этим ответам?
Психологи утверждают, что истина обладает терапевтическим эффектом — даже когда она болезненна. Неопределённость же разрушает психику сильнее, чем самые страшные факты.
— Хорошо, — сказала она наконец. — Завтра пойдём в банк. Узнаем, что хотел мне сказать ваш отец.
— Если вы не против… я буду называть вас мамой. Той, которой у меня никогда не было.
В эту минуту что-то окончательно сломалось в душе Анны — не от горя, а от неожиданного счастья. У неё был сын. Пусть нерождённый ею, но нуждавшийся в материнской любви. Пусть принесённый страшной правдой о муже, но настоящий, искренний.
— Конечно, сынок, — прошептала она.
Это слово прозвучало как благословение. За окном наступал вечер. В квартире стало тепло и уютно — впервые за месяц. Завтра их ждала банковская ячейка с последней правдой о Борисе Михайловиче Светлове.
Но сегодня Анна впервые почувствовала: что бы ни случилось, она больше не одна.
продолжение