- Катя, хватит прятаться.
Анна кричала и звонила в дверь квартиры сестры так, что соседи выглянули в коридор.
— Я знаю, что ты дома.
За дверью послышался шорох, потом — долгое молчание. Наконец замок щёлкнул, и появилась Катя — растрёпанная, в домашнем халате, с красными от слёз глазами.
— Аня... — пробормотала она, не поднимая взгляда. — Я думала, ты не придёшь.
- Не придёшь? Моя родная сестра на похоронах мужа ведёт себя как шпион, а потом исчезает на месяц, и я не могу прийти?
Квартиру Кати было не узнать: немытая посуда, разбросанная одежда, пустые бутылки на столе. Это было не похоже на аккуратную сестру, которая всегда стеснялась даже крошек на столе.
— Я не могла... — Катя опустилась на диван, закрыв лицо руками. — Ты не представляешь, каково это — смотреть тебе в глаза, зная правду.
Анна села напротив, внимательно посмотрела на сестру. Как часто мы принимаем поведение близких за чистую монету, не замечая подводных течений их внутренней драмы. Сейчас она видела в Кате не завистливую младшую сестру, а человека, разрываемого чувством вины.
— Какую правду, Катя? — спросила она тихо.
В голосе Анны прозвучала усталость от бесконечных откровений.
— Я не хотела... — Катя подняла на неё заплаканные глаза. — Боря сказал, что это ради твоего блага. Что ты слишком переживаешь из-за здоровья, и лучше, если врачи будут корректировать твоё лечение.
— Что значит — корректировать лечение? — прошептала она.
Катя разрыдалась — не наигранно, а по-настоящему: с судорожными всхлипами и размазанной тушью.
— Он просил меня узнать твои анализы через знакомых, — выдавила она между рыданиями. — Говорил, что волнуется за твоё сердце, хочет быть в курсе всех назначений.
— И ты согласилась? — Анна почувствовала, как что-то холодное и тяжёлое оседает в груди. — Ты нарушила врачебную тайну ради мужа, который даже не твой родственник?
— Я думала, он просто заботится... — всхлипнула Катя. — А потом... потом он стал спрашивать про дозировки. Просил подговорить доктора Смирнова случайно усилить назначение сердечных препаратов.
Анна одновременно переживала шок от откровения сестры и холодно анализировала услышанное. Борис не просто следил за её здоровьем — он планировал его подорвать. Через лекарства, которые должны были её лечить.
— Катя, — сказала она спокойно, — ты понимаешь, что мой муж планировал моё убийство? А ты помогала ему?
— Нет! — вскрикнула Катя. — Я не знала! Он говорил, что просто хочет контролировать твоё состояние, потому что ты скрываешь симптомы.
— А деньги? — Анна вспомнила мужчин в тёмных костюмах на похоронах. — Я видела, как ты с кем-то шепталась. Сколько он тебе платил?
Катя съёжилась, словно под ударом.
— Восемьсот долларов в месяц, — прошептала она. — За оформление документов в нотариальной конторе. Фиктивные договоры, подставные компании... Я не знала, что это коррупция. Думала, обычная оптимизация налогов.
Анна откинулась на спинку дивана, ошеломлённая масштабом предательства.
Сестра — единственный близкий родственник — продавала её медицинские данные за деньги и участвовала в коррупционных схемах. А она, наивная дура, всё это время переживала из-за редких встреч и мнимой занятости Кати.
— Знаешь, что самое страшное? — сказала Анна, и в её голосе прозвучала интонация, которой она сама в себе не знала: холодная, аналитическая отстранённость. — Не то, что ты предала меня. А то, что я всю жизнь завидовала твоей свободе, твоей лёгкости.
— А ты завидовала моему счастливому браку, — прорыдала Катя. — Я завидовала твоему счастью всю жизнь… а оно оказалось фальшивкой. Как это справедливо. Как это жестоко.
В этом признании была вся трагедия их отношений. Две сестры, каждая из которых видела в жизни другой то, чего лишена сама. Катя видела стабильность и семейное тепло там, где стояла искусно выстроенная декорация. Анна — свободу там, где на самом деле царила моральная продажность и зависимость от чужих денег.
Звонок в дверь прервал их разговор. Анна направилась к прихожей, но Катя схватила её за руку.
— Не надо! Это могут быть они!
— Кто — они?
— Люди Бориса. Они уже приходили, спрашивали про документы.
За дверью стояли трое мужчин в одинаково дорогих костюмах. Лица, лишённые индивидуальности, — типичные представители того мира, где человеческие жизни измеряются в долларовом эквиваленте.
— Анна Григорьевна? — вежливо осведомился старший. — Нам нужно с вами поговорить. Ваш покойный супруг должен был передать нам определённые документы.
— Не знаю ни о каких документах, — твёрдо ответила Анна, хотя внутри всё сжалось от страха.
— Понимаете, — продолжал мужчина с улыбкой, в которой не было ничего человеческого, — эти документы касаются финансовых обязательств. Значительных. Было бы разумно сотрудничать, Анна Григорьевна.
— Простите за опоздание! — послышался голос снизу.
По лестнице поднимался Максим. Его появление было как глоток воздуха для тонущего. Мужчины переглянулись и, не сказав ни слова, ушли. Но их послание было понято — они ещё вернутся.
— Кто это? — спросил Максим, помогая Анне дойти до квартиры.
— Деловые партнёры твоего отца, — горько усмехнулась она.
— Требуют какие-то документы?
— Думаю, связанные с тем, что лежит в банковской ячейке.
— Отец говорил: если что-то случится, сразу к прокурору Семёнову, — сказал Максим. — Только он может гарантировать...
Вечером к Анне пришла Оля. Подруга выглядела постаревшей, осунувшейся, словно месяц носила в себе непосильный груз.
— Аня... — сказала она, даже не раздеваясь. — Я больше не могу молчать. Прости меня.
— И ты тоже? — устало спросила Анна. — И ты что-то скрывала?
— Я видела, как он приводил ту женщину в больницу как жену, — призналась Оля, и слёзы покатились по её щекам. — Регистрировал её на приём к гинекологу, на УЗИ беременности. А тебе говорил, что ездил в командировку.
Это было как удар в солнечное сплетение. Пока Анна мучилась бездетностью, проходила болезненные процедуры, винила себя в невозможности дать мужу наследника, — он водил к врачам другую женщину. Беременную другую женщину.
— Почему ты молчала? — спросила Анна. В её голосе не было гнева — только бесконечная усталость.
— Я думала, так будет лучше... — прошептала Оля. — Ты была такая счастливая в своём неведении. Зачем разрушать твой мир?
— Мой мир? — Анна коротко рассмеялась, без тени веселья. — Мой мир уже был разрушен. Просто я об этом не знала.
Психологи называют это явление коллективным молчанием — когда окружение сообща поддерживает ложь из мнимого сострадания. Каждый думает, что защищает жертву от боли, но на деле лишает её права на осознанный выбор.
После ухода подруги Анна села в кресло у окна, с конвертом от Максима в руках. За стеклом мерцали огни ночного города — чужие жизни, чужие драмы, чужие тайны. Где-то там жила Вероника с дочерью, планируя переезд в большую квартиру. Где-то ждали своего часа люди, требующие документы умершего мужа.
А здесь, в этой комнате, сидела женщина, которая за месяц потеряла не только спутника жизни, но и всю систему координат. Муж оказался убийцей, сестра — предательницей, лучшая подруга — соучастницей обмана.
Но самое страшное было даже не в этом. Самое страшное — в понимании того, как легко можно прожить четверть века в тщательно сконструированной лжи, принимая её за жизнь. Как тонка грань между любовью и манипуляцией, между заботой и контролем, между семьёй и преступным сообществом.
Анна сжала конверт в руках. Завтра банковская ячейка откроет последнюю страницу этой истории. И тогда она наконец узнает всю правду о человеке, с которым делила постель двадцать восемь лет.
Правду о том, как близко она была к смерти. И почему осталась жива.
заключительная часть