Алина поняла, что всё пошло не так, ещё до слов. По звуку. Утро треснуло, как плохо закрученная крышка, — Егор с силой захлопнул дверцу шкафа, и в этой резкости было больше злости, чем в любом крике. Квартира, съёмная, но давно обжитая, будто сжалась. Даже стены, казалось, напряглись и стали слушать.
Она стояла у плиты, машинально помешивая кашу. Не потому что хотелось есть — потому что привычка. Когда в доме начинается вот такое, руки сами ищут хоть какую-то рутину, чтобы не сорваться раньше времени. За окном висел ноябрь: мокрый, серый, вязкий, как плохое настроение, которое не выветривается.
Егор ходил по комнате рывками. То к окну, то обратно. В нём было это неприятное, хорошо знакомое состояние — когда человек уже всё решил, но делает вид, что сейчас состоится «обсуждение». Алина это состояние ненавидела. Оно всегда заканчивалось одинаково: её ставили перед фактом, а потом удивлялись, почему она «реагирует слишком остро».
— Нам надо поговорить, — сказал он наконец, будто объявлял не разговор, а приговор.
Она выключила плиту. Медленно. Демонстративно. Повернулась.
— С утра? Ты уверен, что сейчас?
— Уверен, — отрезал он. — Это важно.
Вот это «важно» тоже было маркером. Важным у Егора становилось всё, что касалось не её интересов.
Он сел, потом тут же встал, почесал затылок, снова сел. Суета человека, который знает, что сейчас будет неприятно, но считает себя правым по умолчанию.
— Я решил, — начал он и сразу сделал паузу, как будто давал ей время приготовиться. — Мы никуда не переезжаем.
Алина сначала не поняла. Мозг честно попытался найти логичную расшифровку: «не переезжаем сегодня», «не переезжаем в эти выходные», «не переезжаем пока». Но он смотрел прямо, без намёков.
— В смысле? — переспросила она.
— В прямом. Дом — это была ошибка. Мне там не нравится.
Слова упали на стол, как мокрое бельё. Тяжёлые, липкие.
— Ошибка? — она усмехнулась, но смех вышел рваным. — Ты сейчас серьёзно?
— Абсолютно. — Он развёл руками. — Там далеко, скучно, всё через одно место. А тут город, всё рядом. Я тут привык.
Она смотрела на него и ощущала странное онемение. Три месяца ремонта. Бесконечные поездки за материалами. Пыль в волосах, в сумке, в лёгких. Деньги, которые она аккуратно откладывала и которые теперь ушли в стены, полы, окна. Всё это он сейчас называл «ошибкой» так легко, будто речь шла о неудачной доставке.
— Мы купили этот дом, Егор, — сказала она очень спокойно. — Не ты. Мы. Хотя если честно — в основном я. На деньги от наследства. Ты это помнишь?
Он пожал плечами.
— Ну и что? Деньги — это не главное.
Вот тут у неё внутри что-то щёлкнуло. Деньги — не главное. Конечно. Особенно когда это не твои деньги.
— Тогда что с домом? — спросила она. — Он просто будет стоять? Или ты придумал, как отменить прошлое?
Он отвёл взгляд. И это было самым громким ответом.
— Он не будет стоять пустой, — сказал он после паузы. — Там поживут.
Алина напряглась.
— Кто?
— Маша.
Имя повисло в воздухе, как запах, который не выветривается. Его сестра. Та самая Маша, у которой вечно «сложный период», «временные трудности» и «ну ты же понимаешь». Маша, которая умела быть милой ровно до того момента, пока ей что-то не нужно. А потом включался режим «мне все должны».
— Поживёт? — Алина скрестила руки. — Ты сейчас серьёзно это говоришь?
— А что такого? — оживился он, будто ждал этого момента. — У неё проблемы с жильём. С парнем разругались. Ей надо где-то перекантоваться. Дом всё равно пустует.
— Он не пустует, — отрезала Алина. — Он готовится к нашему переезду.
— Ну вот она и присмотрит за ним, — улыбнулся он. — Всё под контролем.
Контроль. Это слово он тоже любил. Особенно когда контроль был не у него.
— Ты меня вообще слышишь? — Алина почувствовала, как голос начинает дрожать. — Это мой дом. Мой. Я не подписывалась на то, чтобы твоя сестра там жила.
— Не моя, а наша, — раздражённо бросил он. — Мы семья.
— Семья — это когда решения принимают вместе.
— Ты бы всё равно была против, — фыркнул он. — Я решил сэкономить время.
Вот в этот момент злость перестала быть горячей. Она стала холодной, тяжёлой, очень ясной.
— Скажи честно, — медленно произнесла Алина. — Ты уже пустил её туда?
Он замялся. Всего на секунду. Но этого хватило.
— Я дал ей ключи, — сказал он наконец. — Вчера.
Мир как будто качнулся. Не рухнул — именно качнулся, неприятно, с ощущением, что сейчас стошнит.
— Ты отдал ключи от моего дома без моего согласия, — повторила она, проверяя, как это звучит вслух.
— Да что ты заводишься?! — вспыхнул он. — Она же семья! Ты ведёшь себя как…
— Как кто? — перебила она. — Договаривай.
Он замолчал.
Алина посмотрела на него внимательно. На этого человека, с которым делила быт, планы, кровать. И вдруг увидела чужого. Не врага — нет. Просто человека, который давно решил, что её ресурсы — общие, а его решения — главные.
— Собирайся, — сказала она тихо.
— В смысле?
— В прямом. Собирай свои вещи и уходи.
Он сначала рассмеялся. Потом понял, что она не шутит.
— Ты вообще понимаешь, что делаешь?
— Впервые за долгое время — да.
Когда дверь за ним закрылась, в квартире стало неожиданно тихо. Даже слишком. Алина постояла пару минут, потом накинула куртку и вышла. Ей нужно было увидеть дом. Свой дом. Прямо сейчас.
Дорога заняла меньше получаса, но показалась бесконечной. Дождь размазывал город, мысли путались, но внутри было одно чёткое ощущение: назад дороги нет.
У калитки её встретил чужой замок. И чужой смех.
Маша вышла во двор с кружкой в руках, как хозяйка, и улыбнулась так, будто всё происходящее — милый семейный эпизод.
— О, привет! А ты чего без предупреждения?
Алина не ответила сразу. Она прошла мимо Маши так, будто та была предметом интерьера — чем-то лишним, поставленным не на своё место. Под ногами скрипел гравий, на крыльце стояли чужие ботинки, явно не новые, но уже чувствующие себя тут как дома. Это бесило сильнее всего — ощущение, что её пространство обжили без разрешения, быстро и нагло, как будто так и было задумано.
— Ты чего молчишь? — Маша пошла следом, не убирая улыбку. — Мы же взрослые люди, всё можно обсудить.
Алина обернулась. Медленно. Очень собранно.
— Обсуждать тут нечего. Ты в моём доме без моего согласия. Это факт. Всё остальное — твои фантазии.
— Да ладно тебе, — Маша фыркнула. — Не начинай. Егор сказал, что вы просто повздорили. Вы всегда так: пошумите — и всё.
— Егор много чего говорит, — спокойно ответила Алина. — Но он больше не решает за меня.
Она зашла в дом. И тут её накрыло по-настоящему. Не истерикой — внутренним холодом. Чужие вещи стояли слишком уверенно. На кухонном столе — крошки. В раковине — немытая кружка с разводами. В ванной — чужой шампунь, поставленный аккуратно, будто надолго. Всё это кричало: «Тебя тут не ждали».
— Ты хоть спросить могла? — спросила Алина, не повышая голос.
— А зачем? — Маша пожала плечами. — Ты же жена моего брата. Это почти одно и то же.
— Почти — ключевое слово.
Маша скрестила руки.
— Слушай, ну давай без этого. Мне реально сейчас некуда. Я тут максимум на пару месяцев. Пока не встану на ноги.
— Ты так всегда говоришь, — ответила Алина. — А потом «ой, не получилось», «ой, обстоятельства».
— Ну извини, что жизнь не по плану! — вспыхнула Маша. — Не у всех всё так гладко, как у тебя!
Алина резко повернулась.
— Гладко? — она усмехнулась. — Ты правда думаешь, что это всё само выросло? Этот дом, ремонт, деньги? Я пахала. Я вкладывалась. Я считала каждый шаг. А ты просто зашла и решила, что тебе должны.
— Ты злая, — бросила Маша. — Всегда была. Думаешь только о себе.
— Нет, — покачала головой Алина. — Я просто больше не думаю о тебе.
Она достала телефон и положила его на стол.
— У тебя есть сорок минут. Потом я вызываю участкового и говорю, что в доме посторонний человек.
— Ты не посмеешь, — Маша побледнела, но ещё держалась.
— Уже посмела, — спокойно ответила Алина.
Сборы были нервными. Маша хлопала ящиками, что-то бормотала себе под нос, пару раз попыталась задеть словами — про одиночество, про «потом пожалеешь», про «мужиков таких не удерживают». Алина молчала. Она поняла простую вещь: спорить — значит снова включаться в чужую игру.
Когда такси уехало, дом будто выдохнул. Стало пусто, но правильно пусто. Алина прошлась по комнатам, открыла окна, впуская холодный воздух. Убрала кружку, вымыла раковину, выбросила забытый пакет с мусором. Не из хозяйственности — из принципа. Возвращала себе контроль над каждым метром.
Вечером позвонил Егор.
— Ты перегнула, — сказал он без приветствия. — Маша в шоке.
— Я тоже была, — ответила Алина. — Когда ты раздавал ключи от моего дома.
— Ты могла по-другому, — вздохнул он. — Мы же семья.
— Нет, Егор. Семья — это не когда один решает, а второй подстраивается. Ты выбрал удобство. Я выбрала себя.
— И что теперь? — в его голосе появилась неуверенность. — Мы так всё и закончим?
Алина посмотрела в окно. На тёмный двор, на мокрую землю, на свет фонаря. И впервые за долгое время почувствовала не страх, а ясность.
— Мы закончили ещё тогда, когда ты решил, что можешь не спрашивать.
Он молчал. Потом сказал тихо:
— Я не думал, что ты такая.
— А я думала, что ты другой, — ответила она. — Мы оба ошиблись.
Она сбросила вызов и поставила телефон экраном вниз.
Прошли дни. Потом недели. Егор писал, звонил, пытался говорить то жалостливо, то резко. Маша пару раз прислала длинные сообщения — про неблагодарность, про «ты всё разрушила». Алина не отвечала. Не из мести. Просто ей больше не нужно было ничего объяснять.
Дом постепенно становился живым. Не уютным — ещё нет. Но честным. Она спала на матрасе, пила чай у окна, работала за складным столом. Соседи здоровались, курьер запомнил адрес, в кладовке появились коробки с надписью «моё».
Однажды вечером она поймала себя на простой мысли: ей не страшно. Ни тишина, ни одиночество, ни будущее.
Страшно было раньше. Когда рядом был человек, который не считал нужным спрашивать.
Теперь всё было иначе. И это было начало.
Конец.