– Ты с ума сошла, Ольга? Это ж моя машина, я её три года копил! – Дмитрий вколотил в прихожей кулаком в стену, так что с полки упала фарфоровая балерина – подарок его же матери на прошлый Новый год. Балерина отскочила от линолеума и закатилась под батарею, потеряв руку.
Ольга наблюдала за этим, прислонившись к косяку кухонной двери. В руке у неё был мокрый, насквозь пропахший луком кухонный полотенец. Она только что резала овощи для рагу. И слушала. Уже минут двадцать.
– Не машина, а первоначальный взнос. Мне надо закрыть дыру в обороте, ты же понимаешь? Не навсегда. Месяца на три, – голос у неё был ровный, усталый. Как у учительницы, в сотый раз объясняющей простейшую теорему нерадивому ученику.
– Какая разница! – Дмитрий метнулся к ней, размахивая смартфоном, на экране которого застыла красивая иномарка серебристого цвета. – Я уже договорился! В субботу еду за ней! Это моя мечта, Оль!
– А моя мечта, – отчеканила Ольга, бросая полотенце на стол, – не обанкротиться. Не потерять всё, что я строила семь лет. Пока ты копил на машину, я кормила нас двоих, платила за эту квартиру и ещё… – она сделала паузу, вбирая воздух, – ещё и твою семью время от времени подкармливала. Помнишь дачный туалет для твоего дяди Вити? Новые окна твоей сестре? Бесконечные «одолжу до зарплаты» твоему племяннику-студенту?
– Ну вот, опять за своё! – Дмитрий фыркнул и отвернулся, уставившись в заиндевевшее окно, за которым медленно сгущались зимние сумерки. – Ты сама не могла отказать? Тебя что, за язык тянули? Всегда можно было сказать «нет».
В тишине кухни гулко щёлкнул включившийся холодильник. Ольга посмотрела на его спину, на знакомый затылок, на дорогую, купленную ею же, шерстяную кофту. И вдруг с поразительной ясностью вспомнила тот вечер три года назад, когда он, такой же мягкий и уютный в свете настольной лампы, уговаривал её вложить её, ольгины, сбережения в открытие модной кофейни его друга Сашки. «Олечка, это же беспроигрышно! Мы тебе всё вернем с процентами! Это же семья, мы друг другу должны помогать!». Кофейня «благополучно» сгорела через четыре месяца, вместе с деньгами Сашки, Дмитрия и её, Ольгиными, кровными. Дмитрий тогда неделю ходил мрачный, а потом махнул рукой: «Не повезло. Ну, ладно». И словно забыл. А она – не могла. Особенно когда через месяц его мама, Анна Степановна, позвонила и тоненьким голоском попросила помочь с оплатой какого-то немыслимого санатория в Железноводске.
– Знаешь, Дима, – тихо начала Ольга, – я сейчас подумала… Мне всегда казалось, что «семья» – это когда все в одной лодке. Грести могут по-разному, но если у кого-то дыра в днище – все вместе начинают вычерпывать воду. А у нас, выходит, лодка-то была общая, а вёсла и черпак – только мои. И когда у меня самой эта лодка дала течь, ты первым дева предложил мне… пересесть в шлюпку. Одну. И плыви, мол, как знаешь.
– Не надо сочинять! – резко обернулся он. Лицо его было искажено обидой, настоящей, детской. – Я ничего такого не предлагал! Я просто сказал, что у меня своих планов полно! Ты всегда справлялась! Ты же железная леди! А я… я хочу наконец свою машину! Нормальный мужик в мои годы уже давно на джипе разъезжает!
«Железная леди». Это был его любиый комплимент. Раньше она в нём тонула, чувствуя себя сильной, нужной, опорой. Теперь этот комплимент звенел в ушах пустой жестяной банкой.
– Хорошо, – сказала Ольга, и её спокойствие, наконец, взорвало его сильнее любой истерики. – Хорошо, Дмитрий. Поезжай за своей машиной. Поздравляю с новой мечтой.
Она прошла мимо него в спальню. Он стоял, не понимая.
– Ты куда?
– Упаковываю тебе вещи.
Наступила тишина, такая густая, что в ней слышалось шипение лампочки на кухне.
– Ты… это… серьёзно? – голос Дмитрия стал неуверенным, сиплым.
– Абсолютно. – Ольга вынула с верхней полки шкафа большой спортивный чемодан, тот самый, с которым он когда-то приехал к ней, имея при себе два пакета из «Ашана» и старую гитару. Положила чемодан на кровать, щёлкнула замками. – Твои свитеры вот здесь. Рубашки – в этой стопке. Нижнее бельё… Думаю, сам справишься.
Он ввалился в дверь, широкий, заполняя собой всё пространство. Смотрел на её руки, быстро, деловито складывающие его одежду. Не верил.
– Оль… Да перестань ты дурака валять! Ну поругались и поругались! У всех бывает!
– Не у всех, – поправила она, не оборачиваясь. – У всех бывают трудности. А вот так… чтобы муж в трудную минуту вспомнил про свою мечту, а не про жену… Это, знаешь, на любителя. Я – не люблю.
– Да какая у тебя трудная минута?! – завопил он, и в голосе его зазвенела настоящая ярость. – Вечно ты с этими своими «оборотами», «клиентами», «налоговой»! Ну подумаешь, штраф какой-то! Оплатишь потом! Ты же всегда находила!
Ольга закрыла чемодан. Повернулась к нему. Лицо было спокойным, только в уголках губ залегли две тонкие, неподвижные складки.
– «Всегда находила». Ключевая фраза. Я устала находить, Дмитрий. Устала быть фондом твоего безмятежного существования и спасательным кругом для твоей многострадальной родни. Устала быть «железной леди». Хочу побыть просто женщиной. Которая иногда может быть слабой. И попросить помощи. У того, кто рядом. Но, видимо, не у тебя.
Она подвинула чемодан к его ногам.
– Ты… куда я денусь? У меня же ничего нет! – пробормотал он, и в его глазах мелькнул настоящий, животный страх. Не за неё. За себя.
– У твоей мамы – трёхкомнатная квартира. У сестры – та самая однушка, которую я помогла ей выкупить. У дяди Вити – тот самый дачный участок с новым туалетом. Думаю, тебе есть где переночевать. По очереди.
Он ещё что-то говорил. Кричал, что она эгоистка, что она всё преувеличивает, что она сведёт его в могилу. Потом плакал, сидя на чемодане в прихожей, и вспоминал, как они встретились, как ей было плохо после развода с первым мужем, и как он, Дмитрий, её «пригрел». Словно бездомную кошку.
Ольга слушала, стоя у окна в гостиной и глядя на тёмный двор, где под фонарём кружила позёмка. Внутри у неё была странная, звенящая пустота. Ни боли, ни злости. Просто пустота, как в только что вынесенном сундуке.
Когда хлопнула входная дверь, она вздрогнула, хотя ждала этого звука. Потом медленно прошла по квартире, проверяя замки. Заглянула в спальню – на кровати лежал забытый им шарф. На кухне – остывало наполовину приготовленное рагу. Она выключила плиту, села на стул и опустила голову на сложенные на столе руки. Не плакала. Просто сидела, прислушиваясь к новому звуку – звуку одиночества в собственной квартире.
Наутро, едва открыв глаза от короткого, тревожного сна, она первым делом полезла за телефоном. Не к нему. К делам. Написала бухгалтеру, запросила у юриста последние документы по иску от недовольного клиента, просмотрела счета к оплате. Цифры плясали перед глазами, сливаясь в один угрожающий ком. Но было уже не страшно. Было тяжело, как подступившая болезнь, которую надо лечить, долго и методично.
Позвонила мама.
– Олечка, ты как? – в её голосе была та самая, знакомая с детства, материнская тревожная нотка.
– Нормально, мам. Дима ушёл.
На том конце провода повисло молчание. Потом тяжёлый вздох.
– Надолго?
– Навсегда, кажется.
– Господи… Доченька… Может, надо было потерпеть? Поговорить? Все мы не без греха…
– Мама, – перебила Ольга, и голос её вдруг сорвался, став тонким и надтреснутым, каким не был даже вчера, – он предложил мне продать студию. Мою студию. Чтобы закрыть долги. А на его машину – это, видимо, священное.
Мама затихла. И Ольга услышала другой голос, приглушённый, басовитый – отцовский: «Кто? Что продать?». Потом шорох, и в трубке зазвучал уже отец:
– Ольга. Сколько нужно?
– Пап, нет, я…
– Ольга, не городи. Ты мне цифру назови. Всю. Со всеми штрафами, пенями и прочей ерундой.
Она назвала. Цифра прозвучала вслух ещё более чудовищно.
– Ясно, – сказал отец без тени колебаний. – К вечеру будет половина. Остальное – к пятнице. Деньги – не люди. Их заработать можно. А достоинство… Его назад не купишь, если проморгаешь.
И он положил трубку. Ольга сидела, сжимая в ладонях уже остывший телефон, и по её щекам, наконец, потекли слёзы. Тихо, обильно, с облегчающими всхлипами. Не из-за Дмитрия. А из-за этой простой, грубой мужской логики отца, которая вдруг обнажила всю убогость той, дмитриевой.
Дальше начались дни, спрессованные в один долгий, однообразный труд. Она стала похожа на раненого зверя, который забился в нору и теперь, превозмогая боль, зализывает раны. Работала по шестнадцать часов. Встречалась с кредиторами, унижалась, договаривалась, составляла новые графики платежей. Отец, как и обещал, перечислил деньги. Это был не подарок, а заём. Ольга распечатала расписку и привезла им, поставив подпись с такой решимостью, будто подписывала договор с новой жизнью.
Было стыдно перед родителями. Горько и стыдно. Но этот стыд был очищающим. Он жёг, но не убивал.
А потом пришёл он. Дмитрий. Через три недели. Без звонка. Она возвращалась поздно вечером с переговоров, валилась с ног, и вдруг в лифте, который уже привык поднимать её одну, оказался он. Пахнущий чужим табаком и дешёвым одеколоном.
– Оль, – хрипло сказал он. – Давай поговорим.
Она молча вышла на свой этаж, он – за ней.
– Я без тебя с ума схожу, – заговорил он быстро, пока она возилась с ключами. – Я всё понял. Я был ослом. Эгоистом. Я продал ту машину. Вернее, не купил. Деньги… они у меня есть. Не все, но часть. Я могу тебе помочь.
Ольга открыла дверь, включила свет в прихожей и повернулась к нему.
– Продал? – переспросила она без выражения.
– Ну да! Понял же, что ты важнее! – в его глазах вспыхнул надежный огонёк. Он принял её молчание за одобрение. – Войду?
– Нет, – сказала Ольга. – Не войдёшь.
– Оль, ну что ты… Я же исправился!
– Ты ничего не исправил, Дима. Ты просто просчитался. Ты думал, я сломаюсь, побегу за тобой, или родители меня вытащат, и всё вернётся на круги своя. А они вытащили. И теперь у тебя проблема: твой безотказный ресурс в виде меня – закрылся. И ты пришёл его снова запустить. Под новым, исправленным соусом.
Он стоял, разинув рот, словно не понимая языка, на котором она говорит.
– Какая гадость… – выдохнул он наконец. – Я же по-честному.
– В том-то и дело, что нет, – тихо сказала Ольга. – Честно было бы – тогда, в тот вечер. Сказать: «Оля, я напуган, я не знаю, как быть, но давай думать вместе». А ты сказал про свою мечту. И этим всё сказал. Прощай, Дмитрий.
И она закрыла дверь. Не резко. Твёрдо. Услышала, как он ещё минут пять что-то бубнил за дверью, потом стукнул кулаком в косяк и ушёл. И на этот раз, она знала, – навсегда.
Прошло ещё несколько месяцев. Зима сменилась грязной, плаксивой весной, та – жарким, душным летом. Ольга по-прежнему работала много, но уже не в режиме аврала. Потихоньку, ценою невероятных усилий, она рассчиталась с самыми злыми кредиторами. С родителями – ещё нет, но уже могла вносить посильные суммы. Бизнес, пошатнувшись, устоял. Более того, нашлись новые клиенты, привлечённые её упрямой, несгибаемой репутацией.
Как-то в августе, в субботу, она позволила себе выспаться. Потом долго валялась в постели, слушая, как за окном шумят от ветра тополя. Вспомнила, что сегодня – день её рождения. Тридцать семь. Никто не поздравил. Родители были на даче, без связи. Подруги разъехались по отпускам. Дмитрий… Она даже не вспомнила о нём сразу.
Она встала, сделала кофе, принесла чашку на балкон. Утро было свежее, ясное. Внизу, во дворе, пахло скошенной травой и нагретым асфальтом. Жизнь шла своим чередом. Не счастливая, не несчастная. Просто – своя. Независимая. Цельная.
Ольга пригубила горький кофе, щурясь от низкого солнца, и подумала, что, пожалуй, это и есть тот самый подарок, который она себе сделала. Не без помощи отца, не без слёз, не без унижений. Но – сделала. Выбрала себя. И теперь, впервые за долгие годы, ей не было за это стыдно.
Конец.