— Ты хоть понимаешь, что предлагаешь? — Наталья так резко обернулась от раковины, что мыльная пена с тарелки брызнула на занавеску. — Взять отпускные деньги, все, что мы копили на балкон, и вложить в ремонт твоей сестре? Это что, новый уровень семейной ловкости рук?
Игорь стоял в дверном проеме, прислонившись к косяку, и смотрел куда-то мимо нее, на мокрые ветки за окном. Апрельский дождь стучал по стеклу, словно торопясь закончить разговор, который еще не начался.
— Наташ, ну не кипятись ты сразу, — голос у него был плоский, выгоревший, как старая ткань. — Речь же не о подарке. О займе. Галя вернет. У них там тариф поменяли, свет по новым счетам, ванну развезло… ЧП, в общем.
— ЧП, — Наталья с силой воткнула вилку в дождевую воду в стакане, где отмокал букет увядшего укропа. — У твоей сестры перманентное ЧП. То крыша течет, то муж бросает, то дочь в институт не поступает, а теперь вот ванна взбунтовалась. И знаешь что? Мне это уже неинтересно. Надоело. Надоело быть кассой взаимопомощи для всей твоей родни.
Она вытерла руки о клетчатое полотенце, висевшее на ручке духовки, и двинулась к столу, где лежала пачка квитанций, аккуратно перевязанная банковской резинкой. Третья за этот год.
— Смотри. Январь. «Гале на курсы кройки и шитья, она хочет подрабатывать». Февраль. «Племяннице на день рождения айфон, а то девочке стыдно перед одноклассниками». Март. «Сестре помочь, у нее ипотека и нервный срыв». А теперь — апрель. Ванна. Игорь, да когда это кончится? У нас что, свои жизни нет?
Он наконец оторвал взгляд от окна, и в его серых глазах мелькнуло что-то вроде раздражения, но быстро погасло, сменившись привычной усталой покорностью.
— Она же сестра. Одна. И муж козел, бросил. Кому ей еще помогать, как не мне?
— Себе помоги для начала! — Наталья не кричала, но каждое слово било, как молотком. — Мы семь лет живем в этой хрущевке. Балкон разваливается, его переделывать — полмиллиона. Мы копили три года. Три года, Игорь! Я в дешевых магазинах одеваюсь, ты на обедах в столовой экономишь. А она? Она в салон красоты раз в две недели ходит, я видела чеки, которые ты прятал! На маникюр, на завивку! У нее ЧП?
Игорь тяжело вздохнул и провел ладонью по щетине. Он брился сегодня утром, но уже к пяти часам лицо стало сизым, усталым.
— Ну что ты прицепилась к ее маникюру… Женщине хоть как-то надо держаться. Не опускаться. А деньги… Ну возьмем с балкона, потом вернем. Галя отдаст.
— Не отдаст, — спокойно, с ледяной уверенностью сказала Наталья. — Она не отдала ни разу. Ни копейки. Это не займы, Игорь. Это подачки. И ты их раздаешь, пока мы сами живем в долг. Смотри. — Она ткнула пальцем в верхнюю распечатку. — Просрочка по кредитной карте. Твоей. За которую я плачу, потому что ты вложил эти деньги в репетитора для племянницы. Помнишь?
Он помнил. Видно было по тому, как дрогнул уголок его рта. Он отодвинул стул и сел, уставившись на засаленную клеенку с желтыми цветочками.
— Что ты хочешь, Наталка? Чтобы я сказал сестре — иди к черту, тони сама? Она рыдать будет. У нее же истерика на ровном месте…
— Пусть рыдает. Мне надоело, что наша семейная жизнь — это один сплошной сеанс психотерапии для Галины Петровны. И для тебя — тоже.
В дверь позвонили. Необычно: два коротких, потом длинный, потом еще два коротких. Сигнал.
Игорь встрепенулся, как солдат услышав команду.
— Это, наверное, она.
— Конечно, она, — без интонации произнесла Наталья. — Ты звал?
Он не ответил, уже шагая в прихожую. Наталья осталась стоять у стола, сжимая в руках мокрое полотенце. Слышно было, как щелкнула защелка, как послышался сдавленный возглас, шуршание куртки.
В кухню вошла Галя. Не сестра, а именно Галя — потому что с первого дня знакомства она настаивала: «Мы же почти ровесницы, Наташ, какие там формальности!» Вошла, как всегда, неся с собой шлейф резких духов «Красная Москва» и ощущение легкого хаоса. На ней был новый, цвета горького шоколада, плащ, капюшон откинут на спину.
— Ой, какие страсти тут у вас, — произнесла она с той сладковатой интонацией, которая всегда предвещала бурю. — Я еще в лифте слышала. Игорек, ты чего жену расстроил?
Игорь молча принимал у нее снятый плащ, осторожно вешал его на крючок, будто это была не дешевая синтетика, а норковое манто.
— Ничего мы не расстроили, — сказала Наталья. — Просто обсуждали семейный бюджет.
— Бюджет, — Галя кивнула многозначительно, присаживаясь на стул, который только что занимал Игорь. Она оглядела кухню своим быстрым, как у птицы, взглядом, задержавшись на потертых обоях, на чайнике с отбитым носиком. — Бюджет — это важно. Вот у меня, например, сейчас с бюджетом форс-мажор. Полный.
— Ванну развезло? — спросила Наталья, слишком вежливо.
Галя на секунду смутилась, но тут же взяла себя в руки.
— Ты уже знаешь? Ну да, кошмар. Представляешь, прихожу вечером, а у меня по всей квартире… Ладно, не буду расстраивать подробностями. В общем, жить нельзя. Ремонтники сказали — минимум сто двадцать. У меня таких, конечно, нет. — Она посмотрела на Игоря, который замер у холодильника, будто пытаясь стать невидимкой. — Игорек говорил, что у вас есть какие-то свободные… на балкон. Я, конечно, верну. Как только муж алименты перечислит. Он обещал в этом месяце.
Наталья медленно подошла к плите, включила конфорку под чайником. Шипение газа стало единственным звуком в комнате.
— У нас нет свободных денег, Галя. Есть деньги на балкон. Наш балкон. Который угрожает рухнуть соседям на голову.
— Ну я же не навсегда! — голос Галины стал тоньше, в нем зазвенела знакомая нота обиды. — Ты что, мне не веришь? Родной сестре мужа? Мы же семья!
Слово «семья» повисло в воздухе, тяжелое и липкое, как паутина.
— Семья, — повторила Наталья. — Семья — это когда друг о друге думают. А не когда одни вечно дают, а другие вечно берут.
Игорь резко кашлянул:
— Наташа…
— Нет, Игорь, я доскажу. — Она повернулась к Гале. — За последние три года мы тебе «одолжили» — в кавычках — около четырехсот тысяч. Ни копейки не вернула. При этом у тебя новая шуба, курсы вокала, татуировка, извини, на пояснице… А у нас? У нас дыра на балконе и долги по твоим же «ЧП». Хватит.
Галино лицо изменилось. Милая, немного беспомощная маска сползла, обнажив что-то жесткое и колючее.
— Ой, как все запущено-то, — протянула она, рассматривая свои ногти с недавним маникюром «кошачий глаз». — Игорек, ты слышишь, как с твоей женой разговаривают твою сестру? А я-то думала, мы свои. Родные кровинки. А она… — она кивнула в сторону Натальи, — она, я смотрю, в нашей семье чужак. Расчетливый.
— Галя, не надо так, — тихо сказал Игорь, но было ясно — его «не надо» относится не к сестре, а к ситуации вообще. Он хотел, чтобы все просто стихло.
— Не надо? А как надо? — Галя встала, ее плащ резко взметнулся. — Когда родному человеку помочь нужно — это «не надо»? Когда у меня потоп в квартире, а мне отказывают в сотне тысяч — это как? По-семейному? — Она смотрела прямо на Игоря, и в ее взгляде была не просьба, а требование. Привычное, отработанное. — Ну так что, братец? Поможешь? Или твоя жена уже полностью тебя под каблук загнала?
Наталья ждала. Секунду. Другую. Чаек на плите закипел, засвистел тонкой, нервной струйкой пара.
Игорь смотрел в пол. Потом поднял глаза на сестру, потом на жену. В его лице шла борьба, видимая и мучительная. Но длилась она недолго.
— Галь… — он начал и запнулся. — Может, правда, как-нибудь сама… Нам балкон…
Он не договорил. Но и не сказал «нет». Просто бросил в пространство несобранные слова, надеясь, что они сами собой сложатся в извинение.
Этого было достаточно для Гали. Ее лицо исказилось.
— Ах, так! — выдохнула она с такой горечью, будто ей предложили продать почку. — Поняла. Все поняла. Семья — это когда удобно. Ну ладно. Живите со своим балконом. И с вашей… скупостью. — Она метнула уничтожающий взгляд на Наталью. — Уверена, вам он счастье принесет. Настоящее, душевное.
Она вышла из-за стола, резко дернула свой плащ с крючка, не глядя наткнулась на табурет. Игорь сделал шаг к ней.
— Галь, подожди…
— Оставь! — она отмахнулась от него, как от назойливой мухи. — Я сама как-нибудь. Как всегда. В конце концов, я не привыкла выпрашивать. У меня есть чувство собственного достоинства.
Хлопок входной двери прозвучал как выстрел. И потом наступила тишина. Густая, неподвижная, нарушаемая только навязчивым свистом чайника.
Наталья выключила газ. Звук прекратился.
Игорь стоял посреди кухни, руки бессильно опущены по швам. Он выглядел так, будто его только что отлупили, а он все еще не понимает, за что.
— Ну вот, — хрипло сказал он. — Довольна? Довела.
Эти два слова прозвучали для Натальи яснее, чем все предыдущие часы крика. В них не было сомнения. Была констатация ее вины.
Она медленно выдохнула. Подошла к столу, взяла пачку квитанций. Резинка лопнула у нее в пальцах, листы рассыпались по клеенке, белые и беззащитные.
— Знаешь, Игорь, — сказала она очень тихо, — я, кажется, устала. Не от того, что денег нет. Не от этой квартиры. Даже не от твоей сестры. Я устала быть в твоей жизни… препятствием. Преградой на пути к твоей «настоящей» семье. Той, где все должны помогать, даже если сами еле дышат. Где я — та самая расчетливая чужачка, которая все портит.
Он поднял на нее глаза, и в них мелькнуло что-то похожее на испуг.
— Что ты несешь? Какая чужачка…
— Та самая. Ты только что это подтвердил. «Довела». Значит, я — причина. Я — та, кто разрушает ваши родственные узы. — Она собрала квитанции в стопку, пригладила ладонью. — А я больше не хочу быть причиной. И не хочу бороться за место в твоей жизни с призраком долга перед сестрой. Мне это… противно.
Она повернулась и пошла в комнату. Не для того, чтобы хлопнуть дверью и рыдать в подушку. А чтобы просто оказаться в пространстве, где нет этого липкого чувства вины, навязываемого извне.
Игорь не пошел за ней. Она слышала, как он передвинул стул, как налил воду в стакан. Потом тишина.
Он ушел поздно вечером. Сказал, что пойдет, подышит. Наталья кивнула, не отрываясь от книги, которую уже полчаса не могла прочесть дальше одной строчки. Он вернулся под утро, пахнущий холодом и табачным дымом, прошел на кухню, потом лег на диван в гостиной.
Так началось их новое сосуществование. Не ссора, не война. Тихая, методичная расстыковка. Они разъехались по разным комнатам, по разным графикам, по разным тарелкам в раковине. Разговор сводился к «передай соль» и «заплатили за свет». Галя не звонила. Казалось, она выжгла мосты с таким театральным пафосом, что самой теперь было неловко возвращаться.
А потом, спустя неделю, Игорь не пришел ночевать.
Наталья поняла это утром, увидев нетронутую постель на диване. Сердце екнуло — не от ревности или страха, а от знакомого чувства: опять что-то случилось. Опять где-то ЧП, и он уже бежит его тушить.
Он объявился только к вечеру следующего дня. Вошел бледный, с запачканной грязью подошвой курткой.
— Я у Гали, — сказал сразу, с порога, как отрезал. — У нее там… В общем, надо было помочь. Все эти дни помогал. Ремонтники с деньгами сбежали, полработи бросили. Пришлось самому трубы перекладывать, плитку снимать…
Он говорил, не глядя на нее, сбрасывая bootsы в прихожей.
— Жил там? — спросила Наталья ровным голосом.
— Ну… Да. Удобнее было. Не ездить туда-сюда.
Она смотрела на его согнутую спину, на седые волосы на висках, которых раньше не замечала. И вдруг поняла простую вещь: он сбежал. Не к сестре. От нее. От этого разговора, от необходимости выбирать. Он выбрал поле боя, где все ясно: есть пострадавшая сестра и есть он, рыцарь-спаситель. Гораздо проще, чем копаться в трясине собственного брака.
— Понятно, — сказала она. — Как там твой балкон?
Он выпрямился, встретил ее взгляд. В его глазах не было ни злости, ни упрека. Была пустота.
— Наташ… Давай как-нибудь попозже. Я очень устал.
Он прошел в ванную, и вскоре послышался шум воды. Наталья осталась стоять в прихожей, глядя на его грязные ботинки, оставившие на линолеуме коричневые следы. Она взяла тряпку, наклонилась, чтобы стереть их, и вдруг застыла. Нет, подумала она. Хватит. Пусть сам отмывает. Свою грязь. Свои следы.
Она бросила тряпку в угол и пошла на кухню готовить себе ужин. Одному.
Финал пришел тихо, без скандала. Через две недели Игорь, вернувшись с «фронта ремонтных работ» у Гали, собрал свою спортивную сумку. Не все вещи, нет. Только самое необходимое. Как будто уезжал в командировку.
— Я, пожалуй, поживу там пока, — сказал он, стоя уже в дверях. — Там… ну, много еще работы. И Гале одной тяжело.
Наталья сидела в кресле, штопала старый носок. Она посмотрела на него поверх очков для чтения.
— Удобно будет? — спросила она просто, как могла бы спросить о расписании электричек.
— Да нормально, — он помялся. — Диван раскладной. Ты… ты не против?
«Против чего? — хотелось спросить ее. — Против того, что ты выбрал роль сиделки при вечной девочке-сестре? Против того, что наш брак оказался слабее ее манипуляций?»
Но она не сказала этого. Просто сняла очки, положила их вместе с носком на стол.
— Делай как знаешь, Игорь. Ты взрослый человек.
Он ждал еще что-то. Может быть, крик. Может быть, слезы. Может быть, «останься». Но она молчала. И в этой тишине все было сказано.
Он кивнул, вышел. Дверь закрылась беззвучно, он сам смазал петли на прошлой неделе.
Наталья еще долго сидела в кресле, прислушиваясь к звукам дома: бульканью воды в батареях, гулу холодильника, далекому голосу диктора из телевизора у соседей. Было пусто. Но было и спокойно. Страшноватое, непривычное, но — спокойствие.
Она понимала, что это, возможно, конец. Не яркий, не с громом и разбитой посудой, а тихий, бытовой, как отслоившаяся плитка в ванной Гали. И, как ни странно, ее это не пугало. Потому что впервые за много лет она оставалась наедине не с чувством вины или долга, а просто с собой. И в этой тишине начало прорастать что-то новое, хрупкое и свое. То, что не нужно было постоянно оглядывать, оправдывать или спасать. Просто жизнь. Ее жизнь.
Конец.