Предыдущая часть:
— Господи! — выдохнула Мария, падая перед ним на колени. — Малыш, ты откуда здесь?
Она схватила его за плечи, разворачивая к себе. Лицо мальчика было белым, словно мраморная маска. Губы приобрели пугающий синюшный оттенок. Ресницы слиплись от инея. Он не дрожал, и это было самое страшное. Мария знала, что когда дрожь проходит, наступает стадия теплой смерти, когда человек просто засыпает, чтобы никогда не проснуться. Артём с трудом разлепил веки. Его глаза, мутные, расфокусированные, скользнули по лицу женщины, не узнавая, не выражая ничего, кроме безмерной тяжелой усталости.
— Я... елку... для папы, — прошептал он еле слышно. — Мама всегда... праздник...
Сердце Марии сжалось так сильно, что перехватило дыхание. В этом замерзающем мальчишке она вдруг увидела себя, такую же брошенную, никому не нужную, выброшенную на мороз жестокими обстоятельствами, но он был всего лишь ребенком.
— Тихо, тихо, мой хороший, — затараторила она, лихорадочно соображая, что делать. — Не спать! Смотри на меня. Как тебя зовут?
— Артём! — выдохнул мальчик, и его голова бессильно упала на грудь.
Мария поняла, времени на раздумья нет. Каждая секунда промедления может стоить ему жизни. Она посмотрела на свою шубу, единственное, что отделяло ее саму от ледяного дыхания смерти. Потом посмотрела на Артёма, одетого в продуваемый пуховик, который уже давно перестал греть. Выбор был сделан мгновенно, без пафоса, без героических мыслей, просто на уровне материнского инстинкта, который оказался сильнее инстинкта самосохранения. Дрожащими пальцами женщина расстегнула пуговицы. Ветер, словно обрадовавшись добыче, тут же набросился на ее тело, прикрытое лишь мягким свитером и жилеткой. Холод окутал ее мгновенно. Мария закусила губу, чтобы не закричать, и быстро, насколько могла, стянула с себя полушубок.
— Иди сюда, сейчас, сейчас будет тепло.
Она накинула теплую, нагретую ее телом вещь на плечи мальчика, тщательно подоткнула края, создавая вокруг него кокон, сняла с себя шарф и замотала его поверх детской шапки. Оставшись на пронизывающем ветру практически раздетой, Мария почувствовала, как тело начинает бить крупная, неукротимая дрожь. Зубы выбивали дробь, которую невозможно было унять. Женщина прижала Артёма к себе, обхватив его руками поверх шубы. Она пыталась стать для него печкой, хотя сама стремительно теряла остатки тепла.
— Греемся, Тёма, греемся, — шептала она посиневшими губами ему в ухо.
В это же время, в нескольких километрах от леса, к воротам дома в Богдановке подъехал массивный внедорожник Алексея. Фары высветили занесенный снегом двор и темные окна дома. Алексей заглушил мотор и несколько секунд сидел неподвижно, глядя на руль. День выдался тяжелым. Нервотрепка с поставщиками, предпраздничная суматоха, пьяный грузчик в Веселовке. Но больше всего его вымотал утренний разговор с сыном. Совесть, которую он так старательно глушил работой, к вечеру подняла голову.
— Может, и зря я так, — подумал он, растирая виски. — Пацан не виноват. Куплю завтра елку искусственную, но хорошую. Пусть радуется.
Мужчина вышел из машины. Ветер швырнул ему в лицо горсть снега. Алексей поежился, открыл дверь и вошел в дом.
— Артём, я дома, — крикнул он с порога, стряхивая снег с дубленки.
Тишина. Обычно в это время сын либо смотрел мультфильмы в гостиной, либо копошился в своей комнате. Но дом был темным и молчаливым, словно покинутый склеп.
— Артём, ты спишь?
Алексей включил свет в прихожей. Сердце кольнуло неясной тревогой. Он прошел на кухню. На столе так и стояла тарелка с засохшей утренней кашей. Мужчина быстрым шагом поднялся на второй этаж. Детская была пуста. Кровать заправлена, игрушки на полках. Тревога переросла в панику.
— Да где ж ты? — пробормотал мужчина, сбегая по лестнице вниз.
Может, у соседей, у Ирины? Нет, Артём боялся ее собаки и никогда не уходил со двора без спроса. Алексей выскочил на веранду, ведущую на задний двор. Дверь была не заперта, хотя он помнил, что закрывал ее на щеколду с вечера. Его взгляд упал на полку с инструментами. Там, где всегда висела его любимая острозаточенная ножовка по дереву, зияла пустота. Пазл сложился мгновенно, ударив по сознанию страшной догадкой. Утренний разговор, просьба о елке, слезы сына.
— Я сам найду, — вспомнились ему чьи-то упрямые слова. Или ему это только показалось?
— Нет, только не это, — прошептал Алексей.
Он выбежал на задний двор, светя фонариком телефона под ноги. Метель, бушевавшая весь день, сделала свое черное дело. Двор был гладким, как белая скатерть. Никаких следов, ни маленьких, ни больших. Всё стёрто, уничтожено ветром. Алексей поднял луч фонарика в сторону леса. Черная, гудящая на ветру стена деревьев стояла в ста метрах от забора.
— Артём! — закричал он так, что, казалось, стекла в доме задрожали. — Тёма!
Ответа не было. Только вой вьюги смеялся ему в лицо. Алексей понял, его сын там, один в лесу, в десятиградусный мороз, который с ветром ощущается как все двадцать. И он там уже несколько часов. Мужчина метнулся в гараж, схватил мощный охотничий фонарь, который бил лучом на километр. Он быстро завел автомобиль и уже через пару минут остановился у леса. Посигналив несколько раз протяжно, выбежал из машины и помчался в лес, проваливаясь в снег, задыхаясь от ужаса, молясь всем богам, в которых не верил, чтобы успеть.
— Потерпи, сынок! — хрипел он, разрывая сугробы. — Папа идет! Папа рядом!
Время в лесу потеряло свой привычный ход. Оно больше не тикало секундами, а тянулось густой ледяной вечностью. Для Марии мир сузился до размеров маленького сугроба под елью и тяжести чужого ребенка на руках. Холод, который еще недавно кусал и терзал ее тело тысячами ледяных иголок, вдруг отступил. Ему на смену пришло странное, обманчивое блаженство. Марии стало тепло. Ей казалось, что она лежит на мягкой перине, а вокруг кружатся не снежинки, а лепестки белых роз. Сознание мутнело, погружаясь в сладкий туман.
— Не спать, — шептала она, но губы уже не слушались, превратившись в немые ледышки. — Только не спать.
Она знала, что это конец. Та самая мягкая смерть, о которой она читала в книгах. Но страха не было. Было лишь одно всепоглощающее желание: удержать, сохранить то хрупкое тепло, которое еще теплилось в маленьком тельце, прижатом к ее груди. Артём завозился в своем меховом коконе.
— Мама! — простонал он сквозь сон. — Мне холодно. Потерпи, сейчас мы найдем выход.
— Я слышала звук сигнала, — прошептала Мария. — Видимо, дорога совсем рядом.
Мария попыталась погладить его по голове, но пальцы, белые, словно восковые, не повиновались. Она просто сильнее прижалась к нему щекой.
— Я здесь. Я грею.
Ее мысли путались. Ей виделся Дмитрий, смеющийся в лицо, раздавленные мандарины на снегу, лицо мамы, которую она давно не видела. Вся жизнь пронеслась перед глазами не как кинолента, а как набор смазанных черно-белых фотографий. И только сейчас, замерзая в глухом лесу с чужим мальчиком на руках, она вдруг почувствовала, что делает что-то по-настоящему важное. Впервые за долгие годы ее одинокая жизнь обрела смысл. Она стала ангелом-хранителем, пусть даже ценой собственных крыльев. Темнота начала смыкаться над ней плотным куполом. В ушах звенело, заглушая вой ветра. Мария закрыла глаза, разрешая себе на секунду, всего на одну секунду провалиться в этот манящий сон.
Алексей бежал по лесу как раненый зверь. Он не чувствовал ни усталости, ни сбитого дыхания, ни веток, хлещущих по лицу. Мощный луч охотничьего фонаря метался по сторонам, выхватывая из темноты стволы сосен, похожие на тюремные решетки, и бесконечные равнодушные сугробы.
— Артём! — Его крик срывался на хрип, раздирая горло. — Тёма, сынок!
Каждый шаг давался с трудом. Снег был глубоким, рыхлым. Он хватал за ноги, пытаясь повалить, остановить, украсть драгоценное время. Алексей падал, глотал снег, вставал и снова бежал. В его голове, как в петле, билась одна мысль:
— Не успею, Господи, только бы успеть.
Он проклинал себя, проклинал этот день, свои магазины, свою черствость, вся его успешность, все деньги, которые он заработал, все эти магазины, джипы, всё это сейчас казалось мусором, пылью, по сравнению с одной улыбкой сына. Он готов был отдать всё, продать дом, остаться ни с чем. Лишь бы сейчас из-за дерева вышел Артём и сказал:
— Папа, я тут.
Вдруг луч фонаря, прорезав снежную круговерть, высветил что-то необычное на белом фоне. Какое-то темное пятно под широкой елью, метрах в пятидесяти от него. Сердце Алексея отчаянно заколотилось. Он замер на миг, не решаясь поверить, а потом ринулся вперед с удвоенной силой. Подбежав ближе, мужчина резко остановился, едва не поскользнувшись. Картина, которая открылась ему в свете фонаря, была такой невероятной, что разум отказывался ее принимать. Под деревом сидела женщина, совершенно незнакомая, с лицом белым, как мел. На ней был только тонкий свитер и легкая жилетка, припорошенная снегом. Ее волосы, превратившиеся в сосульки, обрамляли лицо ледяным ореолом. Глаза были закрыты, а в ее руках, укутанный в дорогую, явно женскую шубу, спал его сын. Она обнимала его, свернувшись вокруг ребенка клубком, загораживая его своей спиной от ветра.
— Артём! — выдохнул Алексей, падая на колени рядом с ними.
Он коснулся плеча сына. Мальчик был теплым, живым.
— Папа! — Артём открыл глаза, щурясь от яркого света фонаря.
Алексей всхлипнул. Первый раз за два года. Слезы хлынули из глаз горячие, очищающие.
— Я здесь, родной. Я нашел тебя.
Затем он перевел взгляд на женщину. Она не шевелилась. Алексей посветил ей в лицо. Синие губы, иней на ресницах, мертвенная бледность. Он коснулся ее руки. Она была холодной, как камень. Шок ударил Алексея в самое сердце. Он мгновенно понял, что произошло. Эта женщина разделась, сняла с себя шубу, чтобы спасти его сына, чужого ребенка. Она умирала здесь на морозе, отдавая последнее тепло Артёму.
— Эй, слышишь меня? — Алексей схватил Марию за плечи и начал трясти, жестко, грубо, пытаясь вернуть ее к жизни. — Не смей умирать, слышишь? Открой глаза.
Мария с трудом, словно поднимая пудовые веки, приоткрыла глаза. Взгляд был мутным, плывущим. Она увидела свет, увидела мужское лицо, перекошенное страхом и болью, и, видимо, приняла его за кого-то другого.
— Не трогайте его... — прошептала она слабо, всё ещё в бреду, принимая Алексея за Дмитрия или его людей. — Он маленький... Уходите...
Этот шепот, полный отчаянной решимости защищать, перевернул душу Алексея.
— Я свой, я отец! — закричал он, срывая с себя теплую дубленку. — Держись, милая, держись!
Он действовал быстро, на автомате, закутал Марию в свою огромную, пахнущую овчиной и табаком дубленку. Она была совершенно беспомощна, как кукла. Ее руки не гнулись.
— Артём, вставай! Идти сможешь? — крикнул он сыну.
Мальчик попытался встать, но ноги не держали его от страха и усталости.
— Черт! — выругался Алексей.
Он не мог бросить ни одного из них. Машина осталась на опушке. До нее было метров триста по сугробам. Алексей подхватил Артёма под мышку одной рукой. Другой рукой он обхватил Марию за талию, рывком поднимая ее с земли.
— Давай, родная, помогай мне, перебирай ногами, — командовал он.
Но Мария повисла на нем тяжелым грузом. Ноги отказались идти. Она была в сознании, но тело уже отключилось. Алексей зарычал от натуги. Он был крепким мужчиной, но тащить по глубокому снегу двоих было задачей на грани возможного. Однако он знал, если он сейчас остановится, лес заберет ее, эту святую женщину, которая спасла ему жизнь, спасая его сына. Он перекинул Марию через плечо, как мешок. Артёма прижал к себе другой рукой.
— Держись за шею, сын, крепко держись.
И он пошел, шатаясь, проваливаясь в снег, хрипя от напряжения, тащил свою драгоценную ношу к спасительному свету фар, которые виднелись вдалеке. Вены на шее вздулись, дыхания не хватало, но он шел, уверенно шел к цели. Мария, висящая на его плече, сквозь пелену забытья, чувствовала этот запах, запах силы и надежды. Ей было неудобно, тряско, но впервые за этот вечер ей стало по-настоящему спокойно.
— Меня не бросили, — пронеслась последняя мысль, перед тем как она окончательно провалилась в спасительную темноту обморока.
Алексей вывалился на опушку, когда перед глазами уже плыли красные круги. Он буквально упал на капот своего джипа, рванул заднюю дверь. Сначала бережно уложил Артёма, потом, стараясь не делать резких движений, посадил на сиденье Марию. Ее лицо в свете салонной лампочки показалось ему ликом иконы, страдальческим и прекрасным.
— Живи, только живи, — шептал он, включая печку на полную мощность. — Я тебя с того света достану, слышишь?
Джип взревел, разрывая вечернюю тишину, и помчался в сторону деревни, увозя троих людей, чьи судьбы в эту ночь сплелись в один тугой, неразрывный узел. Мощный внедорожник замер у крыльца, освещая фарами заснеженный двор, который еще час назад казался Алексею пустыней одиночества. Теперь этот двор был наполнен смыслом. Алексей не стал глушить мотор. В салоне было жарко, как в парилке, и это тепло было жизненно необходимо его пассажирам. Он вышел первым, глубоко вдохнул морозный воздух, чувствуя, как отступает панический адреналин, уступая место спокойной, мужской решимости. Сначала открыл заднюю дверь со стороны Артёма. Мальчик дремал, укутанный в женскую шубу, которая была ему велика раз в пять.
— Ну что, путешественник, приехали? — тихо сказал Алексей.
Он подхватил сына на руки бережно, словно тот был сделан из хрупкого богемского стекла. Артём был легким, таким легким. Он доверчиво прижался щекой к отцовской щеке и что-то пробормотал во сне. Мужчина внес его в дом, быстро поднялся на второй этаж и уложил на кровать.
— Лежи, я сейчас, только не спи пока, сынок.
Он вернулся к машине. Мария начала приходить в себя. Тепло салона сделало свое дело. Мертвенная бледность чуть отступила. На щеках проступил лихорадочный румянец. Она открыла глаза, когда Алексей открыл дверь. В ее взгляде было непонимание и страх загнанного зверя.
— Тише, тише, свои, — успокоил ее мужчина, наклоняясь ближе к ее лицу. — Можно я тебя возьму? Идти сама ты вряд ли сможешь.
Продолжение :