Григорий Иванович листал объявления о лодках — старая резиновая совсем прохудилась — когда палец его замер над колёсиком мышки. Сердце ухнуло куда-то в желудок.
На фотографии была его квартира. Та самая сталинка, которую он тридцать лет назад выгрыз у судьбы зубами. Для сына.
«Срочная продажа! Просторная двушка в историческом центре. Документы готовы. Быстрый выход на сделку. Только наличные».
Цена стояла ниже рынка. Значительно ниже.
Григорий Иванович не любил суету, сквозняки и когда трогают его вещи. К шестидесяти пяти годам он выстроил вокруг себя идеальный, непробиваемый мир, похожий на хорошо отлаженный механизм швейцарских часов. Утром — овсянка на воде и прогулка в парке, днём — чтение исторической литературы или возня с документами, вечером — сериал по центральному каналу и чай с мятой.
Единственным человеком, который имел право нарушать этот священный регламент, был сын Пашка. Ну как Пашка — Павел Григорьевич, тридцать два года, двое детей, автокредит и вечный огонь в глазах, который Григорий Иванович называл «синдромом неусидчивости».
Именно ради Пашки тридцать лет назад Григорий Иванович совершил невозможное. Те годы он вспоминал с содроганием, которое отдавалось фантомной болью в пояснице. Девяностые перемололи многих его знакомых, выплюнув на обочину жизни, а он, простой инженер, упёрся. Челночил с клетчатыми сумками, спал по четыре часа в сутки в прокуренных тамбурах поездов, таксовал на убитой «шестёрке», срывал спину на разгрузке вагонов с цементом. Жена, царствие ей небесное, тогда плакала, умоляла отдохнуть, а он только зубы сжимал.
— Надо, Валя, надо. У сына должен быть старт. Не хочу, чтобы он, как мы, по съёмным углам мыкался.
И он сделал это. Двухкомнатная квартира в добротном кирпичном доме, та самая сталинка с потолками, в которых терялся взгляд, и стенами такой толщины, что можно было пережить ядерную зиму. Это был не просто бетон и кирпичи. Это были его, Григория Ивановича, нервы, его непрожитые отпуска, его здоровье, вложенное в каждый квадратный метр.
Квартиру он переписал на сына сразу после свадьбы. Жест был царский, широкий.
— Живи, Павел. Строй семью. Это твой фундамент.
Сам Григорий Иванович остался в своей двушке на окраине — не хоромы, но для одного более чем достаточно. Полагал, что миссия выполнена. Отряхнул руки, выдохнул и приготовился к заслуженному покою.
Декабрь выдался слякотным, нервным. Город стоял в пробках, народ суетился с подарками, тащил ёлки, мандарины и пакеты с горошком. Григорий Иванович эту предновогоднюю суматоху игнорировал — подарки внукам купил ещё в ноябре, а себе на стол планировал холодец и бутылочку настойки.
В тот вечер он сидел за компьютером, осваивал интернет-банкинг, чтобы не толкаться в очередях с квитанциями. Дело шло туго, и, чтобы отвлечься, он решил посмотреть, почём нынче лодки.
Сайт объявлений пестрел картинками. Григорий Иванович листал страницы, щурился, бормотал под нос цены. И тут — как обухом по голове.
Ракурс был неудачный, свет плохой, но не узнать этот паркет, который он сам циклевал три дня, стоя на коленях, было невозможно. И лепнину на потолке он знал — каждую трещинку помнил.
Он вгляделся в следующее фото. Кухня. Гарнитур, который они с Пашкой выбирали пять лет назад. Детский стульчик в углу.
Сомнений не оставалось.
Григорий Иванович протёр очки. Потом ещё раз. Пошёл на кухню, накапал корвалола, выпил, глядя в тёмное окно. Руки предательски дрожали.
Это было не просто решение продать недвижимость. Это было предательство. Как будто Пашка взял и выставил на продажу не квартиру, а самого отца. Его тридцать лет каторжного труда. Его сорванную спину и язву желудка. Его молодость, которой не было.
— Пап, ты чего приехал? Случилось что?
Павел открыл дверь, вытирая руки полотенцем. Из глубины квартиры доносился смех внуков и запах жареной курицы.
Григорий Иванович вошёл, не разуваясь. Встал в прихожей — тяжёлый, мрачный, как грозовая туча.
— Случилось, Паша. Случилось.
Сын сразу сник, улыбка сползла с лица. Он знал этот отцовский тон. Тон, которым тот обычно объявлял о серьёзных вещах вроде «мы продаём дачу, чтобы оплатить твою учёбу» или «я ложусь в больницу».
— Проходи на кухню, — тихо сказал Павел. — Лен, налей отцу чаю.
Лена, невестка, женщина бойкая и современная, высунулась из комнаты, оценила обстановку и мгновенно исчезла, забрав детей. Сообразительная, ничего не скажешь.
Они сели за стол. Григорий Иванович положил на клеёнку распечатку объявления.
— Объяснишь?
Павел вздохнул, почесал затылок, набрал воздуха в грудь.
— Пап, ну чего ты сразу? Я хотел сюрприз сделать. Мы расширяться решили.
— Расширяться? — Григорий Иванович постучал пальцем по цене. — За эти копейки? Ты хоть понимаешь, сколько она сейчас реально стоит?
— Пап, ты не в курсе, — отмахнулся сын.
И в голосе его прорезались те самые нотки, которые так раздражали отца — снисходительные, будто он разговаривает с выжившим из ума стариком.
— Это срочный выкуп. Нам нужны деньги прямо сейчас. Есть вариант — просто бомба! Вкладываемся в котлован, новый жилой комплекс «Европа-Люкс». Там трёшка, панорамные окна, два санузла, охраняемая территория!
Григорий Иванович слушал, и внутри у него всё холодело.
— Котлован? Паша, ты в своём уме? Какой котлован? Ты продаёшь готовую, капитальную квартиру в центре, чтобы вложить деньги в яму в земле?
— Это не яма! Это инвестиция! — завёлся Павел. — Через два года она будет стоить вдвое дороже! Мы сейчас ютимся в двух комнатах, дети растут. А там — сто квадратов! Ты просто мыслишь категориями прошлого века. Сейчас никто не держится за старые стены.
— Два года... — медленно повторил Григорий Иванович. — А эти два года вы где жить собираетесь? На вокзале?
Павел замялся. Отвёл взгляд, начал крошить хлеб на столе.
— Ну... мы думали... У тебя же вторая комната пустует. Ты один. Мы бы перекантовались пока. Вещи на склад, сами к тебе. Ленка готовить будет, помогать. Веселее же вместе! Дети под присмотром.
В кухне повисла тишина. Такая плотная, что, казалось, её можно резать ножом.
Григорий Иванович закрыл глаза. Он представил.
Представил, как в его квартире поселяется целое семейство. Шум, гам, разбросанные игрушки, чужие запахи, очередь в туалет по утрам, мультики вместо новостей. Лена со своими диетическими кашами на его кухне. Паша со своими бесконечными телефонными переговорами. Дети, которых он любил, но — два часа в воскресенье, не больше.
Это был не просто дискомфорт. Это была смерть его личного пространства. Того самого покоя, который он выстрадал за шестьдесят пять лет жизни.
— Значит, так, — голос Григория Ивановича звучал глухо, но твёрдо. — Никакой продажи не будет.
— В смысле? — опешил Павел. — Квартира оформлена на меня. Я собственник. Я имею полное право распоряжаться своим имуществом.
— Юридически — да. А по совести — нет.
Григорий Иванович поднял на сына тяжёлый взгляд.
— Эта квартира — не твоя заслуга, Павел. Это мой горб. Мои бессонные ночи. Я тебе её передал, чтобы у тебя была крыша над головой. Надёжная, капитальная. А не фишки для рулетки.
— Пап, это не рулетка! Это бизнес-план!
Павел вскочил, начал ходить по кухне.
— Ты нас душишь! Не даёшь развиваться! Мы хотим жить лучше, современнее! А ты цепляешься за своё прошлое!
— Я цепляюсь за здравый смысл!
Григорий Иванович рявкнул так, что звякнула ложка в чашке.
— Ты хочешь рискнуть единственным жильём — имея двоих детей! — ради красивой картинки в рекламном буклете! А если застройщик обанкротится? А если заморозят стройку на десять лет? Ты куда пойдёшь? Ко мне? На мою пенсию кормиться?
— Ты просто не веришь в меня!
В голосе сына звенела обида.
— Ты всегда считал, что я ни на что не способен!
— Я верю в цифры и факты. А факты таковы: ты хочешь продать ликвидный актив ниже рыночной стоимости, влезть в сомнительный проект и поселиться у меня на неопределённый срок. Я этого не допущу.
— Ты не можешь запретить!
— Могу.
Григорий Иванович встал. Он был на полголовы ниже сына, но сейчас казался выше.
— Я подниму такой шум, Павел, что мало не покажется. Я найду юристов. Я буду оспаривать дарственную — скажу, что находился в состоянии, исключающем понимание значения своих действий. Это называется «порок воли», можешь погуглить. Процесс затянется на годы. Ты эту квартиру всё равно не продашь — с таким обременением ни один покупатель не сунется.
Он блефовал. Блефовал отчаянно и вдохновенно. Но Павел этого не знал.
— И к себе я вас не пущу. Слышишь? Хотите рисковать — рискуйте своим. Снимайте жильё, берите кредит, продавайте машину. Но использовать мою квартиру как перевалочный пункт, пока вы играете в инвесторов — не позволю.
Павел смотрел на отца с ужасом. Он никогда не видел его таким. Всегда мягкий, всегда готовый помочь, всегда «всё для Пашеньки». А тут — стена. Железобетонная.
— Ты... ты эгоист, пап. Я не думал, что ты такой. Тебе собственные привычки дороже счастья внуков.
— Мне дороже, чтобы внуки не оказались на улице из-за недальновидности их отца.
Григорий Иванович взял со стола распечатку, аккуратно сложил и убрал в карман.
— Разговор окончен. Снимай объявление.
Павел не звонил две недели.
Новый год приближался, но праздника не чувствовалось. Григорий Иванович ходил по квартире как неприкаянный. Тишина, которую он так ценил, вдруг стала звенящей, давящей — не тишина, а пустота.
Соседка, Марья Семёновна, встретив его у почтовых ящиков, покачала головой:
— Что-то вы, Григорий Иванович, осунулись. Приболели?
— Приболел, Марья Семёновна. Душой приболел.
Он знал, что сын обижен. Знал, что Лена наверняка подливает масла в огонь, обсуждая «упрямого деда». Но отступать не собирался. Он помнил девяносто восьмой — дефолт, обесценившиеся вклады, отчаяние в глазах людей. Помнил две тысячи восьмой — кризис, волну банкротств, замороженные стройки по всей стране. Он слишком хорошо знал, как хрупок мир, построенный на кредитах и обещаниях.
Тридцать первого декабря он накрыл стол. Один. Холодец, селёдка под шубой, оливье — всё как положено. Включил телевизор. Налил рюмку. Телефон молчал.
В десять вечера пришло сообщение. От Паши. Сухое, короткое: «С Новым годом. Здоровья». И всё. Ни «любим», ни «скучаем», ни «приедем».
Григорий Иванович выпил настойку, закусил огурцом и почувствовал, как по щеке катится слеза. Скупая, злая, мужская.
«Ничего, — сказал он себе. — Ничего. Перебесятся. Зато с крышей над головой».
Январь прошёл в серой тоске. А в феврале грянуло.
Григорий Иванович сидел в парикмахерской, когда по радио диктор бодрым голосом сообщил новость, от которой у него перехватило дыхание.
— ...отозвана лицензия у крупного застройщика региона. Группа компаний «Строй-Перспектива», возводившая жилой комплекс премиум-класса «Европа-Люкс», объявила о банкротстве. Счета арестованы, руководство объявлено в розыск. Более двух тысяч дольщиков остались без денег и без квартир. Возбуждено уголовное дело по статье о мошенничестве в особо крупном размере...
Григорий Иванович замер с накидкой на плечах. Парикмахерша, молоденькая девушка, щёлкала ножницами над его ухом.
— Ой, ужас какой, правда? Людей так жалко. А у меня знакомая тоже туда вложиться хотела...
Григорий Иванович не дослушал. Сдёрнул накидку, сунул ей купюру, не дожидаясь сдачи, и выбежал на улицу. Руки дрожали так, что он с трудом попадал по кнопкам телефона.
— Абонент временно недоступен...
Он рванул к сыну. В ту самую сталинку, которую отстоял.
Дверь открыла Лена. Глаза красные, заплаканные, нос распух. Увидев свёкра, она всхлипнула и закрыла лицо ладонями.
— Григорий Иванович...
Павел сидел на кухне. Перед ним — початая бутылка водки. Он смотрел в одну точку. На столе валялись какие-то бумаги и калькулятор.
— Паш... — тихо позвал отец.
Сын поднял голову. В глазах — пустота и страх. Животный страх человека, который заглянул в пропасть и чудом не сорвался.
— Ты слышал? — хрипло спросил Павел.
— Слышал.
Павел налил себе в стакан, выпил залпом, не закусывая. Руки ходили ходуном.
— Мы ведь уже задаток собирались везти. На следующий день после того разговора. Триста тысяч. Все наши накопления плюс занять хотели. Если бы не ты тогда... Если бы ты не…
Он не договорил. Голос сорвался.
— Мы бы сейчас нищими были, пап. Понимаешь? Квартиру продали бы за бесценок, деньги отдали бы этим... мошенникам. И всё. Ни жилья, ни денег. С двумя детьми — в никуда.
Лена вошла на кухню, села на краешек стула. Смотрела на свёкра виновато, жалко.
— Григорий Иванович, простите нас. Мы ведь такое вам наговорили тогда... Что вы отсталый, что не понимаете ничего в современной жизни. А вы нас спасли. Вы один это видели, а мы — нет.
Григорий Иванович смотрел на них — растерянных, напуганных, как-то разом постаревших. Должна была быть радость. Триумф. «Я же предупреждал!».
Но радости не было. Была только усталость. И горечь.
— Ладно, — он махнул рукой и сел за стол напротив сына. — Обошлось ведь. Считайте, заново родились.
— Пап...
Павел потянулся к отцу, но остановился на полпути — не решился.
— Пап, ты переезжай к нам летом. На дачу. Мы баню достроим. Шашлыки будем жарить. Ты же лодку хотел? Давай купим тебе лодку. Самую лучшую. Японский мотор, всё как надо!
Григорий Иванович посмотрел на сына долгим, внимательным взглядом.
Он видел, что Павел искренне благодарен. Видел раскаяние, облегчение, даже любовь — ту самую, детскую, которая никуда не девается, сколько бы лет ни прошло.
Но видел он и другое.
Сын по-прежнему оставался ребёнком. Ребёнком, который чуть не сжёг дом, играя со спичками, и теперь радуется, что папа вовремя отобрал коробок. Благодарен — да. Но завтра найдёт новые спички.
А папа не вечен. И папа устал быть пожарной командой.
— Лодку я себе сам куплю, Паша, — спокойно сказал Григорий Иванович. — Накопления есть. Я тут подумал... Хочу ремонт сделать. У себя.
— Ремонт? — удивился сын. — Зачем? У тебя же всё в порядке.
— Хочу под себя переделать. Кабинет нормальный обустроить. Кресло массажное поставить. Может, вообще продам квартиру и куплю домик у реки. Небольшой, но свой. Буду рыбачить, мемуары писать.
— А как же... — начала было Лена и осеклась.
Григорий Иванович улыбнулся. Но улыбка вышла другой — не мягкой, как раньше. В ней появилась сталь.
— А вы, дети, живите. Квартира ваша. Юридически и фактически. Но страховать вас я больше не буду. Это был последний раз. Мой ресурс исчерпан. Дальше — сами. Своим умом. На своих ошибках.
Он поднялся, поправил пиджак.
— Пойду я. Сериал начинается. И вот ещё что — на Восьмое марта не ждите. Путёвку в санаторий взял. На три недели. Нервы подлечить.
Он вышел в подъезд, плотно прикрыв за собой тяжёлую дубовую дверь. Спускался по лестнице и слушал, как гулко отдаются шаги в тишине.
Ему было грустно. Он понимал, что прежней, безоглядной близости больше не будет. Иллюзия, что они — одна команда, что сын всегда будет нуждаться в его мудрости и принимать её — рассыпалась.
Но было и другое чувство. Странное, непривычное. Свобода.
Выйдя на улицу, он глубоко вдохнул морозный февральский воздух.
— А лодку надо брать с мотором, — сказал он вслух. — И японским, чтоб надёжный. Хватит экономить на себе.
Город гудел вдалеке — полный суеты, рисков и несбыточных надежд. Но Григория Ивановича это больше не касалось.
Он шёл домой. К своему чаю с мятой. К своей тишине. К своей жизни, которая — он вдруг это понял — только начиналась.
И в этой жизни на первом месте впервые за шестьдесят пять лет стоял он сам.
Вечером позвонил Павел.
— Пап, Ленка пирог испекла... Может, заедешь? Или мы привезём?
— Не надо, Паша, — ответил Григорий Иванович, глядя на экран ноутбука, где красовалась серебристая моторная лодка с четырёхтактным японским двигателем. — Ешьте сами. Я занят.
— Чем занят?
— Выбираю курс.
— Какой курс? — не понял сын.
— На счастливую старость, сынок. Всё, отбой.
Он положил трубку и впервые за два месяца почувствовал, как отпускает спину. Тяжесть, которую он нёс столько лет — ответственность, тревога, вечное «а вдруг с ними что случится» — наконец сползла с плеч.
Осталась лёгкость. И понимание простой истины: иногда лучший подарок детям — это вовремя сказанное «нет». И здоровый родительский эгоизм.
Пусть обижаются. Зато живы, здоровы и с квартирой.
А он поедет на рыбалку. Один. На новой лодке. С японским мотором.
И это будет прекрасно.