«Вы здесь всё-таки гостья, Валентина Петровна».
Эти слова ударили больнее, чем пощёчина. Двенадцать лет. Двенадцать лет она готовила, стирала, встречала внука из школы, отдавала последнее с пенсии. И вот — гостья.
Валентина Петровна медленно опустила нож на разделочную доску. Варёная морковка выскользнула из пальцев и шлёпнулась на пол. Она не стала её поднимать. Просто смотрела на сноху — молча, не мигая.
А ведь утро начиналось так обычно.
Она протирала пыль с книжных корешков. Книги старые, ещё советские, перевезённые из той, прошлой жизни, которая уместилась в восемнадцать картонных коробок.
— Валентина Петровна, вы опять тряпку не туда положили! — голос Юли из коридора резанул по нервам. — Я же просила: синяя — для поверхностей, красная — для пола. Ну сколько можно?
Валентина Петровна вздохнула — про себя, чтобы не слышали. Положила «неправильную» тряпку на край комода.
— Прости, Юленька. Запуталась. В полумраке они одинаковые.
— Свет включать надо, — буркнула сноха, протискиваясь мимо с тяжёлыми пакетами. Скоро Новый год. Надо готовиться.
Юля была женщиной современной. Работала менеджером в логистической компании — вечно на телефоне, вечно в напряжении. Паша, сын Валентины Петровны, трудился там же, на складе. Звёзд с неба не хватал, но деньги домой приносил исправно. Ипотеку тянули вместе.
Эту квартиру — просторную трёхкомнатную в новостройке — они купили двенадцать лет назад, сразу после свадьбы. Тогда встал вопрос: где жить молодым? Снимать — дорого, копить — долго. И Валентина Петровна, не раздумывая, продала свою однокомнатную в тихом центре. Два миллиона — всё, что она накопила за жизнь, — отдала на первоначальный взнос.
— Мама, ты нас спасаешь! — говорил тогда Паша, обнимая её так крепко, что хрустели рёбра.
— Живите, дети, — улыбалась она. — А я с вами. Внуков нянчить буду, по хозяйству помогу. Места хватит.
Места хватало. Поначалу.
На кухне шкварчало и булькало. Юля металась между плитой и столом, нарезая овощи с пулемётной скоростью. Валентина Петровна сидела в углу на табуретке, чистила морковь для салата. Старалась занимать как можно меньше пространства.
— Паша звонил, задержится, — бросила Юля, не оборачиваясь. — Опять пересортица какая-то перед праздниками.
— Устаёт он, — тихо заметила Валентина Петровна.
— Все устают. — Юля помолчала, потом добавила другим тоном — тем самым, от которого у Валентины Петровны всегда холодело внутри: — Кстати, мы тут с Пашей подумали...
Вот оно. «Мы подумали». Эта фраза никогда не приносила ничего хорошего.
В прошлый раз они «подумали» — и переселили её из маленькой спальни в проходную гостиную. Дениске, внуку, нужна была отдельная комната: большой уже, двенадцать лет, негоже с бабушкой через стенку. Теперь Валентина Петровна спала на раскладном диване, который каждое утро приходилось собирать, чтобы не мешать проходу.
— О чём подумали? — спросила она ровно, складывая оранжевые кружочки в миску.
Юля вытерла руки о полотенце. Повернулась. Взгляд решительный, жёсткий — как у человека, который репетировал речь перед зеркалом.
— Скоро Новый год. К нам гости придут. Ивановы, Петровы, коллеги с работы. Шумная компания, музыка, танцы до утра.
— Дело молодое, — кивнула Валентина Петровна. — Я в зале посижу тихонько, телевизор в наушниках посмотрю. Не помешаю.
— В том-то и дело! — Юля поморщилась, словно у неё заныл зуб. — В зале мы стол накрываем. Танцевать будем. Вам неудобно — шумно, душно, толкотня.
— Потерплю, Юленька. Не чужие ведь.
— Да не в этом дело! — голос снохи сорвался, но она тут же взяла себя в руки. — Понимаете, нам хочется... расслабиться. Без оглядки. Без старшего поколения за спиной.
Валентина Петровна замерла. Пальцы, державшие нож, побелели.
— И что ты предлагаешь?
— Может, к сестре съездите? К Зине? В деревню, на недельку. Отдохнёте, воздухом подышите, пообщаетесь. Ей одной скучно, и вам развлечение.
К Зине. В деревню. В декабре. В дом, где удобства во дворе, а из щелей дует так, что занавески шевелятся. Валентина Петровна представила этот «отдых» и передёрнула плечами.
— Юля, там холодно. И Зина болеет, у неё бронхит. Куда я поеду?
— Тогда в гостиницу. Или санаторий. Паша оплатит.
— Гостиницу? В своём городе?
Юля швырнула полотенце на стол.
— Затем, что мы хотим побыть одни! Мы взрослая семья! Нам нужно личное пространство! — Она перевела дыхание и добавила тише, но от этого ещё больнее: — Вы здесь всё-таки гостья, Валентина Петровна. Пора бы это понимать. Двенадцать лет уже — а всё сидите, мешаете жить.
Гостья.
Это слово повисло в воздухе, как пощёчина.
Валентина Петровна молча подняла морковку с пола. Сполоснула под краном. Положила на доску.
— Гостья, значит? — переспросила она очень тихо.
— А кто? — Юля уже не сдерживалась. Прорвало. — Квартира на Пашу записана, ипотеку он платит. Мы вас приютили, кормим, терпим. Но всему есть предел! Я хочу на Новый год ходить по своему дому как хочу — хоть в ночнушке! А не озираться, не сидит ли свекровь в углу со своим вязанием!
В прихожей щёлкнул замок. Паша.
Он вошёл на кухню, мгновенно почуяв неладное. Жена — красная, взвинченная. Мать — неестественно спокойная, с побелевшими губами.
— Что у вас тут? — спросил он, стягивая шапку. — Опять?
— Паша, объясни ей! — Юля ткнула пальцем в сторону свекрови. — Я по-хорошему предложила на праздники к Зине съездить. Нормально же! А она — в позу. Холодно ей, видите ли. А нам каково? Двенадцать лет как в коммуналке!
Паша отвёл глаза. Ему было стыдно — но ссориться с Юлей не хотелось. Она умела пилить так, что потом неделями икалось.
— Мам, ну может, правда... — промямлил он. — Развеешься? Я денег дам, на такси, на гостинцы...
Валентина Петровна поднялась. Медленно вытерла руки о передник.
— Значит, мешаю?
— Не то чтобы мешаешь, но...
— Гостья засиделась, — отчеканила Юля. — Пора и честь знать.
Валентина Петровна молча вышла из кухни.
— Ну вот, обиделась. — Паша потёр переносицу. — Юль, может, не надо было так резко?
— Надо, Паша. Иначе так и будем с ней до гробовой доски. Пусть знает своё место.
Через минуту Валентина Петровна вернулась. В руках она держала старую пластиковую папку на молнии — ту самую, которую Юля сто раз видела на верхней полке шкафа и считала хламом.
Свекровь села за стол. Отодвинула миску с нарезанными овощами. Положила папку перед собой.
— Садитесь, — сказала она. Голос ровный. Стальной.
Паша и Юля переглянулись — и сели.
Валентина Петровна расстегнула молнию. Неторопливо, с сухим треском. Достала стопку документов.
— Гостья, значит? — Она посмотрела на сноху поверх очков. — Что ж, давай посчитаем.
На стол лёг первый лист. Договор купли-продажи квартиры.
— Читать умеешь? Пункт третий. Покупатели: Иванов Павел Сергеевич и Иванова Валентина Петровна. Общая долевая собственность, по одной второй каждому.
Юля нахмурилась:
— И что? Это формальность. Банк потребовал созаёмщика — у Паши тогда зарплата маленькая была. Платит-то он!
— Платит. — Валентина Петровна кивнула. — А вот это — расписка. О получении двух миллионов рублей в качестве первоначального взноса. Моих денег. От продажи моей квартиры.
На стол легла вторая бумага. Пожелтевшая от времени, но с чёткими подписями и датой.
— Теперь арифметика. — Валентина Петровна достала из кармана передника калькулятор — старый, с крупными кнопками. — Квартира стоила пять с половиной миллионов. Мой взнос — два миллиона. Это тридцать шесть процентов. Плюс двенадцать лет я отдавала с пенсии по десять тысяч ежемесячно — «на хозяйство», как вы это называли. Итого ещё миллион четыреста сорок тысяч.
Она подняла глаза на побледневшего сына.
— Паша, сколько вы выплатили банку за эти годы? С процентами?
— Ну... — Он заёрзал. — Много. Мы каждый месяц по тридцать пять тысяч...
— Верно. За двенадцать лет — около пяти миллионов. Но это с процентами. Тело кредита погасили хорошо если наполовину. А квартира за это время подорожала вдвое — сейчас такие по одиннадцать-двенадцать уходят.
Она обвела взглядом притихшую «аудиторию».
— Так вот, дорогие мои. По документам половина этой квартиры — моя. Не треть, не четверть. Половина. Я здесь не гостья. Я — собственник. И если уж на то пошло — мажоритарный, потому что без моих денег вы бы эту ипотеку вообще не получили.
В кухне стало тихо. Только холодильник гудел да капала вода из плохо закрученного крана.
Юля сидела с приоткрытым ртом. Весь её боевой запал сдулся, как воздушный шарик, напоровшийся на иголку.
— И насчёт «мешать молодым», — продолжила Валентина Петровна, аккуратно складывая бумаги. — Двенадцать лет я готовила завтраки, обеды, ужины. Убирала квартиру. Стирала, гладила. Водила Дениску в садик, потом встречала из школы, делала с ним уроки. Пока вы карьеры строили. Знаешь, сколько стоят услуги няни и домработницы? Тысяч пятьдесят в месяц, если скромно. Хочешь, посчитаю за двенадцать лет?
Она выдержала паузу.
— Или спишем по-родственному?
Паша уставился в стол, разглядывая узор на клеёнке. Уши у него горели.
— Мам... Мы же не выгоняем. Просто...
— Выгоняете, Паша. Именно выгоняете. На мороз, в нетопленый дом, в гостиницу — лишь бы я глаза не мозолила. В квартире, которую я же и помогла купить. За которую по сей день плачу.
Она встала. Застегнула папку.
— Значит, так. Новый год я встречаю здесь. В своей квартире. В своём зале. На своём диване, который мне, кстати, тоже порядком надоел. И если кому-то хочется ходить в неглиже — ради бога. Я тоже могу. Я тут дома.
Повернулась к плите. Сняла крышку с кастрюли.
— Картошка сварилась. Воду сливайте. Салат дорезайте сами. Я устала. Пойду прилягу.
И вышла, неся папку под мышкой, как маршальский жезл.
Юля молчала минут пять. Потом поднялась на негнущихся ногах, подошла к плите, слила воду. Руки дрожали.
— Паш... — выдавила она. — Ты знал?
— Знал, — буркнул он в сторону. — Забыл как-то. Думал, мама не вспомнит. Она же всегда такая... мягкая была.
— Мягкая... — Юля нервно хмыкнула. — Собственник. Мажоритарный...
Она опустилась на табуретку — ту самую, где десять минут назад сидела свекровь. Посмотрела на недорезанную морковь.
— И что теперь?
— Что-что... — Паша открыл холодильник, достал банку солёных огурцов, повертел в руках и поставил обратно. — Иди извиняйся. И позвони Ивановым — скажи, чтобы гитару не брали и караоке не тащили. Тихо посидим. По-семейному.
Юля взяла нож. Начала резать морковь — медленно, механически.
— Слушай... — сказала она вдруг. — А ведь она права. Если бы не её деньги — мы бы до сих пор по съёмным квартирам мотались. Или в такой кабале сидели, что света белого не видели бы.
— Права, — согласился Паша.
— А ты почему молчал? Когда я на неё наезжала — почему не остановил?
Он пожал плечами:
— Думал, обойдётся.
— Обойдётся... — Юля покачала головой. Помолчала. — Ладно. Сходи в магазин. Купи торт. Нормальный — «Киевский» или «Прагу», она их любит. И цветы возьми.
— Зачем?
— Затем. Собственника задабривать будем. А то ещё посчитает нам аренду за двенадцать лет — вообще по миру пойдём.
Тридцать первого декабря стол в гостиной ломился от еды. Оливье, селёдка под шубой, заливное, запечённая утка. Валентина Петровна сидела во главе — в нарядной шёлковой блузке, с ниткой речного жемчуга на шее. Подарок покойного мужа, ещё с юбилея.
Юля суетилась вокруг, подкладывая лучшие куски.
— Валентина Петровна, грибочков положить? Сама солила, по вашему рецепту!
— Положи, Юленька, — благосклонно кивнула свекровь. — И огурчиков своих не забудь, хрустящие у тебя в этом году вышли.
Паша разлил шампанское.
— Ну, с наступающим! Главное — чтобы все были здоровы. И чтобы жили дружно.
— И чтобы каждый помнил, что дом держится на тех, кто его строил, — добавила Валентина Петровна, чуть прищурившись.
Юля закашлялась, но ничего не сказала.
Дениска, внук, уткнувшийся в телефон, поднял голову:
— Баб, а чего все такие странные сегодня? Мама вон торт принесла, цветы. Это вообще-то перебор.
— Это называется уважение к старшим, — серьёзно ответила Валентина Петровна. — Когда вырастешь — поймёшь.
— Не-а, — мотнул головой Дениска. — Я к вам в комнату жить не полезу, не бойся. Своя мне нравится.
— Вот и умница.
После боя курантов, когда за окном отгремели салюты, Валентина Петровна достала из кармана конверт.
— Держи, — протянула Юле.
Та насторожилась. После вчерашнего всего можно было ожидать.
— Что это?
— Путёвка. В санаторий «Сосновый бор». С бассейном и спа-программой. На двоих, на десять дней.
— Кому?
— Вам с Пашей. Поезжайте третьего января. Отдохните. Побудете вдвоём, без старшего поколения, как ты хотела. А я тут с Дениской останусь, за хозяйством пригляжу.
Юля уставилась на конверт. Потом подняла глаза — и Валентина Петровна увидела, что они подозрительно блестят.
— Валентина Петровна... Вы серьёзно?
— Абсолютно. — Она помолчала. — Я же понимаю: молодые, устаёте, хочется иногда вырваться. Только просить надо по-человечески. А не выгонять хозяйку из собственного дома.
Юля встала из-за стола, обошла его и обняла свекровь. Крепко, неловко — она вообще не умела обниматься, но сейчас старалась.
— Простите меня. Дура была.
— Была, — согласилась Валентина Петровна, похлопывая сноху по спине. — Но поумнела. А это главное.
Она посмотрела на сына — тот сосредоточенно жевал утиную ножку, пряча улыбку. На ёлку, мигающую разноцветными огоньками. На свою папку, которая теперь лежала не на верхней полке, а на виду — на комоде, рядом с фотографиями.
Всё-таки хорошо быть не просто бабушкой, а собственником. Сразу другое отношение. И уважение появляется, и «Киевский» торт, и цветы.
А в санаторий она тоже съездит. Сама. Летом, когда комары на даче озвереют.
Сейчас и дома хорошо. Тепло. И компания правильная.
Своя.