Записка лежала на кухонном столе, придавленная солонкой. Четыре строчки. Лена прочитала их, прижимая к груди трёхдневного сына, и почему-то первым делом подумала: «Солонку я покупала на рынке в Коломне. С мамой ездили, три года назад».
Мозг отказывался принимать очевидное.
«Прости. Не могу. Я не готов к ребёнку. Не звони».
Она опустилась на пол прямо в прихожей, не снимая куртки. Егор спал, причмокивая во сне. За стеной у соседей работал телевизор — передавали прогноз погоды.
А ведь всё началось с другой записки. Точнее, с переписки. Два с половиной года назад.
Лена тогда случайно взяла его телефон вместо своего — одинаковые чехлы, оба чёрные. Хотела посмотреть время. А там — уведомление. От Вики. От её лучшей подруги Вики.
И фотография их спальни с подписью: «Может, кровать к окну передвинем? Так уютнее будет».
Их спальни. Их кровати.
Лена читала переписку сорок минут. Методично, сообщение за сообщением, как рабочие документы в своей страховой компании. Полгода. Они встречались полгода. В этой квартире, на этой кровати, пока она торчала допоздна на работе.
— Серёжа, — позвала она, когда муж вышел из ванной. — Это что?
Он даже не побледнел. Посмотрел на экран, пожал плечами.
— А что такого? Зачем в чужие сообщения лезешь?
— Зачем ты мою подругу в нашу постель таскаешь?
— Лен, — он вздохнул, как будто объяснял очевидное ребёнку, — ты сама виновата. Вечно на работе. Дома как чужая. Я живой человек, мне тепла не хватает.
Тепла.
Лена смотрела на мужа — на его расслабленную позу, на капли воды в волосах, на любимую домашнюю футболку, которую она сама ему подарила на годовщину, — и чувствовала, как что-то внутри неё медленно и беззвучно ломается.
— Съезжай.
— Куда? Тут моя прописка!
— Куда хочешь. К своему теплу.
Он собирал вещи три дня. Три дня Лена возвращалась с работы и видела, как он неторопливо складывает рубашки, не стесняясь переписываться с Викой прямо при ней. На третий день хлопнул дверью и бросил через порог:
— Сама останешься, запомни. Тебе сорок два, кому ты нужна.
Кому ты нужна.
Эти слова потом возвращались по ночам. Не давали уснуть. Сорок два года, съёмная квартира на окраине, зарплата пятьдесят тысяч, и общие друзья, которые оказались только его друзьями. Вика перестала отвечать на звонки. Исчезла, как не было никакой дружбы, никаких пятнадцати лет откровений, совместных отпусков, подарков на дни рождения.
— Доченька, держишься? — мама звонила каждый вечер.
— Держусь.
— Приезжай на выходные. Папа котлет наделает.
— Мам, мне сорок два. Я не школьница.
— Ну и что? — голос у мамы дрогнул. — Разводятся люди в любом возрасте. Жить дальше надо.
Лена приехала.
Села на родительской кухне, где пахло пирогами и сухими травами от давления, и почувствовала себя маленькой. Будто ей снова шестнадцать и она провалила экзамен, а родители не ругают, просто сидят рядом.
— Я сразу говорил, что он ненадёжный, — отец размешивал сахар в чашке, не глядя на Лену. — Работу нормальную найти не мог, вечно какие-то схемы придумывал. Ты одна всю семью тянула.
— Пап, зачем теперь об этом.
— А затем, что теперь хоть на себя поживёшь. Квартиру надо свою. Хватит на съёмных мотаться.
— Какую квартиру? На какие деньги?
— Работай, копи. Мы поможем. У нас дача есть.
— Нет! — Лена вскочила. — Вы там половину жизни провели. Как вы продадите?
— А нам что, жалко для дочери? — мама положила руку ей на плечо. — Не спорь. Мы так решили.
Лена возвращалась в Москву с тяжёлым сердцем. Родителям семьдесят четыре и семьдесят один. У папы больная спина, у мамы давление скачет. А они готовы продать дачу. Ради неё. Которая в сорок два года осталась у разбитого корыта.
Она включила режим экономии.
Жёсткой, почти военной экономии. Перестала покупать одежду — и так шкаф забит. Косметика — только самая дешёвая. Обеды — из дома, в пластиковых контейнерах. Кофе с коллегами — извините, некогда. Кино, театры, кафе — забыла, как туда дорогу.
— Лен, может в пятницу посидим где-нибудь? — предлагала Марина из соседнего отдела.
— Не, я лучше дома.
— Партизанка ты стала.
Может, и партизанка. Лена по вечерам сидела с калькулятором, записывала каждую цифру в блокнот. Родители присылали по десять тысяч в месяц. Она сначала отказывалась, но мама сказала:
— Не обижай нас. Мы на пенсии, нам тратить особо не на что. Бери.
Так и потекли месяцы. Работа — дом. Дом — работа. По выходным — к родителям, помогать по хозяйству. Слушать, как папа ругает соседей, как мама жалуется на аптечные цены. Жизнь остановилась. Но Лена странным образом не чувствовала себя несчастной.
У неё появилась цель.
Через два года родители продали дачу. Лена узнала постфактум — позвонила мама, буднично так сообщила:
— Продали, доченька. Деньги на твой счёт перевели.
— Мама! — Лена плакала в трубку. — Как вы могли? Без меня?
— А легко. Папа спину сорвал в позапрошлом году, помнишь? Мы туда всё равно ездить не можем. Зачем нам участок, который зарастает?
— Но это же ваше место! Там яблони, которые вы сажали! Беседка, которую папа строил!
— Дочка, — мама помолчала. — Наше место — это где ты. А дача — просто земля и старый дом. Покупай квартиру. Пока молодая.
Молодая. В сорок четыре года её назвали молодой.
Однушку в новостройке в Подмосковье, двадцать минут от метро, Лена нашла за восемь с половиной миллионов. Смотрела на договор и не верила своим глазам. Её квартира. Её собственная. Не съёмная, не чужая — своя.
— Поздравляю, — сказала риелтор. — Теперь вы собственница.
Собственница. Слово звучало как заклинание.
Ремонт делали вместе с родителями. Точнее, они нашли бригаду, договорились о цене, приезжали контролировать. Лена заскакивала после работы, смотрела на голые стены, на торчащие провода, на строительную пыль и представляла: вот тут будет диван. Здесь — книжные полки. А здесь, у окна, — письменный стол.
— Обои давай светлые, — предлагала мама. — Пространство расширят визуально.
— Мам, или тебе просто нравятся светлые?
— Ну, нравятся. А что?
Они смеялись, выбирая образцы в строительном магазине. Отец ворчал, что всё дорого, но покупал самое качественное. Когда закончили ремонт, Лена устроила скромное новоселье. Родители, пара коллег, дальняя двоюродная сестра. Торт, шампанское, салаты на скорую руку.
— За тебя, дочка, — поднял бокал отец. — За то, что молодец. Сама всего добилась.
— Пап, это вы мне помогли.
— Мы деньгами помогли. А работала ты. Не каждый на твоём месте выдержал бы.
Лена ходила по своей квартире и трогала стены. Гладила обои. Щупала подоконник. Всё настоящее. Всё её.
Серёжа появился через месяц.
Просто позвонил в дверь. Стоял с букетом роз и улыбкой — виноватой, мальчишеской, той самой, которая когда-то её покорила.
— Привет, Лен.
— Ты откуда адрес узнал?
— Через знакомых. Можно войти?
Надо было закрыть дверь. Прямо перед его носом. Сказать: «Нет». Или вообще ничего не говорить.
Но Лена почему-то отступила, пропуская его внутрь.
— Ничего себе, — он оглядывался, как оценщик. — Ты квартиру купила? Я думал, ты до сих пор на съёмной.
— Купила.
— Сама?
— С помощью родителей.
Он сел на диван, положил цветы на журнальный столик. Помолчал, разглядывая комнату.
— Лен, я идиот.
— Знаю.
— Нет, ты не понимаешь. Я реально всё осознал. С Викой мы давно расстались, она к мужу вернулась. Я два года один. Понял, что натворил. Как мог тебя так обидеть.
Лена молчала.
— Давай попробуем ещё раз? — он смотрел на неё, и в глазах его было что-то настоящее. Или ей хотелось так думать. — Я изменился. Работу нормальную нашёл, зарабатываю прилично. Мы могли бы начать сначала.
— Серёж, ты серьёзно?
— Абсолютно. Я люблю тебя. Всегда любил.
Надо было рассмеяться ему в лицо. Напомнить: «Тебе сорок два, кому ты нужна». Выставить за дверь.
Но Лена вдруг подумала: а что, если люди правда меняются? Что, если два года одиночества его чему-то научили?
— Мне надо подумать.
— Конечно. Я подожду.
Он приходил каждую неделю. Цветы, разговоры, рассказы про новую работу. Лена слушала и понемногу оттаивала. Было приятно, что кто-то о ней думает. Что она не одна в этой квартире. Что по вечерам есть с кем поговорить.
Родители узнали случайно. Приехали в гости без предупреждения, а Серёжа на кухне чай пьёт.
Мама побледнела.
— Это что такое, Елена?
— Мам, мы просто разговариваем.
— Разговариваете. Ты в своём уме?
Отец молча развернулся и вышел. Просто встал и вышел, хлопнув дверью. Как тогда Серёжа. Только в другую сторону.
— Доченька, — мама понизила голос, когда Серёжа вышел в комнату, — я понимаю, что тебе одиноко. Но этот человек тебя предал. Ты помнишь, как мы тебя собирали по кусочкам? Как ты ночами плакала?
— Помню, мам.
— Тогда зачем он тут?
— Люди меняются.
— Не меняются, — мама покачала головой. — Не меняются они, дочка. Ты пожалеешь.
Расписались перед Новым годом.
Тихо, без гостей. Печать в загсе, подписи на документах, фотография на память. Родители не приехали. Мама по телефону плакала:
— Мы против, ты знаешь. Но это твоя жизнь. Твоё решение.
— Мам, я не маленькая.
— Именно поэтому должна понимать, что делаешь.
Серёжа переехал. Сначала было хорошо. Он правда работал, приносил деньги, даже посуду иногда мыл. Лена осторожно радовалась. Может, и правда всё наладится? Может, она зря боялась?
На Новый год накрыли стол вдвоём. Серёжа принёс шампанское и красную икру.
— За нас, Лен. За то, что мы снова вместе.
— За нас.
В январе Лена поняла, что беременна.
Сорок пять лет. Первый ребёнок. Первая реакция — паника. Вторая — что-то тёплое, странное, незнакомое. Ребёнок. Её ребёнок.
— Серёж, нам надо поговорить.
Он сидел в комнате, уткнувшись в телефон. Даже не поднял глаза.
— Угу. О чём?
— Я беременна.
Теперь он посмотрел.
— Серьёзно?
— Да.
— И что ты собираешься делать?
— Как это что? Рожать.
Он помолчал. Лицо его изменилось — что-то закрылось в глазах, спряталось.
— Лен, ну подумай. Тебе сорок пять. Это риски. Обследования всякие. И вообще, мы только-только жизнь наладили.
— То есть ты против.
— Я не против. Я говорю, что надо всё взвесить.
Взвесить.
Лена смотрела на мужа, и вдруг всё стало ясно. Кристально ясно, как вода в горном ручье. Он не рад. Ему не нужен ребёнок. Он вернулся не к ней — он вернулся к квартире. К стабильности. К тому, чтобы не снимать комнату где-то на окраине, а жить в нормальном жилье с нормальной женщиной, которая не будет задавать лишних вопросов.
Но она промолчала. Убедила себя, что показалось. Что он просто испугался. Что всё будет хорошо.
Егор родился в октябре.
Маленький, сморщенный, красный. Орал так, что слышно было в коридоре. Лена держала его на руках и плакала. Наконец-то в её жизни появилось что-то по-настоящему своё. Не квартира, не работа, не муж — сын. Её сын.
Серёжа приехал в роддом один раз. Постоял у кроватки, посмотрел на ребёнка.
— Похож на тебя.
— Думаешь?
— Угу. Слушай, мне на работу надо. Побегу.
Больше он не приезжал. Занят. Проект. Дедлайн. Потом наверстаю. Лена кормила Егора, меняла подгузники и думала, что надо поговорить. Серьёзно поговорить. Как только выпишут.
Выписали в среду. Серёжа обещал забрать на машине. Утром позвонил:
— Не могу, совещание срочное.
Лену забрала соседка с третьего этажа. Добрая женщина, у которой самой трое детей.
— Ничего, доберёмся, — утешала она. — Мужики они все такие, работа у них на первом месте.
И вот теперь Лена сидела на полу в прихожей, прижимая к себе Егора, и смотрела на записку.
«Прости. Не могу. Я не готов к ребёнку. Не звони».
Вещей его в шкафу не было. Он забрал их вчера, пока она лежала в роддоме. Заранее всё спланировал. Как и тогда, с Викой.
Телефон не отвечал.
Лена сидела, и слёзы не шли. Была только пустота. Гулкая, холодная пустота внутри.
Потом достала телефон. Набрала маму.
— Мам, привет. Мы дома.
— Ой, доченька! Как доехали? Серёжа встретил?
— Да, всё нормально.
— А как малыш? Не плакал в дороге?
— Спал всю дорогу.
— Умничка какой! А Серёжа что, радуется небось?
Лена закрыла глаза.
— Радуется, мам. Радуется.
Зачем говорить правду? Чтобы мама сказала «я же говорила»? Чтобы папа начал кричать и хвататься за сердце? Они и так продали дачу. Отдали всё, что копили десятилетиями. Переживали, не спали ночами.
Пусть думают, что всё хорошо. Что дочь счастлива. Что зять рядом и помогает.
Родители приехали в воскресенье.
С огромным пакетом детских вещей.
— Это соседка передала, — щебетала мама, вытаскивая распашонки и ползунки, — у неё внуки уже большие. А это я в магазине не удержалась, такие пинеточки хорошенькие!
Отец молча прошёл в комнату. Постоял у кроватки, глядя на спящего Егора.
— Маленький какой, — сказал он тихо.
— Да, пап.
— А где Серёжа?
— На работе. У них там проект.
— В воскресенье?
— У них аврал.
Отец посмотрел на неё долгим, внимательным взглядом. Лена выдержала.
— Ладно, — сказал он наконец. — Если что — мы рядом. Запомни: всегда рядом.
Она кивнула, не доверяя своему голосу.
Сидели на кухне, пили чай. Мама рассказывала, как в молодости папа ночами качал Лену, когда та плакала от колик. Папа отмахивался, мол, выдумываешь ты всё. Было тепло и по-семейному.
— Мам, пап, — сказала Лена, когда они собирались уходить. — Спасибо вам. За всё.
— За что спасибо? — удивился отец. — Ты наша дочь.
Когда за ними закрылась дверь, Лена легла рядом с Егором и долго смотрела в потолок. За окном темнело. Сын сопел во сне, иногда всхлипывал, причмокивал губами.
Серёжа ушёл. Снова. Но сейчас это было почти неважно. Была квартира — её, собственная. Была работа, на которую она вернётся через полтора года. Были родители, которые приедут по первому звонку.
И был Егор. Её маленький сын.
Всё будет хорошо. Как-нибудь. Она справится.
Только родителям говорить ничего не надо. Пусть думают, что муж просто много работает. Что семья нормальная. Что дочь их счастлива.
Пусть.
Прошёл месяц.
Декабрь выдался снежным. Лена гуляла с коляской по двору, дышала морозным воздухом, записывала в блокнот: «Улыбнулся в три недели. Держит голову. Следит за погремушкой».
Серёжа так и не позвонил.
Иногда она открывала его страницу в интернете. Фотографии: улыбается, сидит в кафе, обнимает каких-то людей на вечеринке. Живёт. Без неё. Без сына.
— Лен, как вы там? — мама звонила каждый вечер. — Егорка хорошо спит?
— Хорошо, мам.
— А Серёжа?
— Помогает. Всё хорошо.
Она врала легко. Слова сами складывались в картину счастливой семьи.
В конце декабря выпал густой снег. Лена стояла у окна с Егором на руках, смотрела, как белые хлопья медленно опускаются на фонари, на детскую площадку, на крыши машин.
— Видишь, сынок? Снег. Скоро Новый год.
Егор смотрел на неё серьёзными, не по-младенчески внимательными глазами.
Через год он будет ходить. Через два — говорить. Вырастет, пойдёт в школу, потом в институт. И когда-нибудь спросит: «Мама, а где мой папа?»
Что она ему ответит?
Лена прижала сына к себе крепче.
Пока не знала. Но придумает. Обязательно придумает что-нибудь.
А родителям так и будет говорить, что всё хорошо. Что Серёжа работает. Что они справляются.
За окном хлопнула петарда — кто-то праздновал раньше времени.
Егор вздрогнул и заплакал. Лена покачала его, прижалась губами к тёплой макушке.
— Тише, маленький. Тише. Мама рядом. Мама никуда не денется.
Она стояла у окна, качала сына и смотрела на падающий снег.
Всё будет хорошо.
Она справится.
Она уже справлялась.