Семь человек. Шесть тарелок.
Ира стояла в дверях гостиной и пересчитывала снова. Шесть приборов. Шесть бокалов. Шесть салфеток с вилками и ножами.
Шесть стульев.
А их было семеро.
И она уже знала, чья тарелка «случайно» не поместилась на праздничном столе.
Ира всегда знала, что свекровь её не любит. Не то чтобы Галина Петровна как-то особенно это скрывала. Просто делала вид, что невестки не существует. Пять лет уже так продолжалось, с самой свадьбы.
— Димочка, а ты помнишь, как мы с папой тебя на море возили, когда тебе восемь было? — говорила свекровь за столом, глядя сквозь Иру, как будто та была стеклянной.
— Димочка, передай мне салат, — это тоже через Иру, сидящую между ними.
— Димочка, ты похудел, тебя там, наверное, не кормят.
Это «там» означало их с Димой квартиру, где Ира, между прочим, каждый день готовила. Но говорить что-то было бесполезно. Галина Петровна обладала удивительной способностью не слышать то, что ей было неудобно.
В этом году Дима настоял на поездке к родителям.
— Мама расстраивается, что мы редко бываем, — говорил он. — Давай хоть на Новый год приедем.
— Твоя мама расстраивается, что ты вообще женился, — честно ответила Ира. — А моё присутствие её только раздражает.
— Ну пожалуйста. Один раз в год.
Ира согласилась. Потому что любила Диму и понимала, что ставить его между собой и матерью — нечестно. Хотя, если уж совсем честно, Галина Петровна сама прекрасно с этим справлялась без посторонней помощи.
Ехали на машине три часа. Дима за рулём рассуждал о том, что мама просто человек старой закалки, что она всегда такая была, что это не личное. Ира молча кивала и думала о том, что припасла в сумке шоколадку. Если станет совсем невыносимо, можно будет запереться в ванной и съесть. Проверенный способ.
— Главное, не принимай близко к сердцу, — продолжал Дима. — Она же не специально.
Ира промолчала. За пять лет она так и не поняла, как можно «не специально» каждый раз забывать налить ей чай. Или «не специально» приглашать всех родственников смотреть семейные альбомы, а потом удивляться: «Ой, Ирочка, вам же, наверное, неинтересно, там же всё про нашу семью».
Про вашу семью. В которую Ира вроде как вошла пять лет назад. Через ЗАГС, официально, со штампом в паспорте.
Дом свекрови встретил их запахом хвои от искусственной ёлки и какой-то особенной тишиной. Обычно Галина Петровна начинала суетиться ещё с порога: «Димочка приехал! Раздевайтесь, проходите, сейчас чай поставлю!» А тут — тихо.
— Мам, мы приехали! — крикнул Дима в глубину квартиры.
Из кухни выплыла свекровь в нарядном платье и фартуке. За ней показался свёкор Анатолий Иванович, который Иру как раз вполне признавал. Здоровался, разговаривал, даже пару раз заступался, когда жена перегибала палку.
— О, приехали, — сказала Галина Петровна таким тоном, будто они заявились без приглашения. — Проходите, только не мешайтесь на кухне, у меня там всё на последней стадии.
— С наступающим, мам. — Дима обнял мать.
Ира протянула свёкру коробку с конфетами и фруктами, которую собирала вчера полдня. Анатолий Иванович кивнул, принял, поставил на тумбочку в коридоре.
— Лена с Вадимом уже тут, — сообщила свекровь, имея в виду Димину сестру с мужем. — В комнате сидят, можете к ним идти.
Ира заметила, что свекровь ей даже кивка не удостоила. Ну ладно, бывало и хуже.
Лена, Димина младшая сестра, сидела на диване и листала телефон. Её муж Вадим смотрел телевизор. При появлении Димы Лена оживилась, вскочила, полезла обниматься.
— Братик приехал! Как доехали? Не скользко было?
Потом она повернулась к Ире и улыбнулась. Но улыбка была такая — когда человек улыбается ртом, а глазами смотрит как на случайную гостью, которая имела наглость прийти на семейный праздник.
— Привет, Ир.
— Привет.
Вадим помахал рукой и снова уставился в телевизор. Он был нормальный мужик, просто привык не лезть в семейные дела. Ире он даже нравился — хотя бы не участвовал в этом спектакле.
— Ой, Дим, а ты помнишь Светку Морозову из десятого «Б»? — начала Лена. — Представляешь, она развелась и теперь на сайте знакомств сидит. Мне подружка скинула её анкету, там такие фотографии — просто ужас.
— Не помню никакую Светку, — отмахнулся Дима.
— Ну как же, она ещё за тобой бегала в девятом классе. Такая рыженькая, с косичками.
Ира села в кресло и достала телефон. Она давно научилась отстраняться, когда начинались эти разговоры про общих знакомых, про школьные годы, про «а помнишь». Это был их мир, из которого её методично исключали. Можно было бы обижаться, но сил на это уже не осталось.
В начале одиннадцатого Галина Петровна торжественно объявила, что стол накрыт и все приглашаются в гостиную.
Гостиная была украшена гирляндами, ёлка сверкала разноцветными огоньками, на столе белела накрахмаленная скатерть. Красиво, ничего не скажешь. Галина Петровна любила, чтобы всё было «как у людей».
Ира вошла последней.
И замерла.
Шесть тарелок. Шесть бокалов. Шесть комплектов приборов на салфетках.
Шесть стульев.
Их было семеро.
— Мам, а где ещё один прибор? — спросил Дима, тоже заметивший несоответствие.
Галина Петровна всплеснула руками с таким искренним удивлением, что хоть в театральный подавай.
— Ой, батюшки, не рассчитала! Вот голова садовая. Я же думала, что нас шестеро. Посчитала: я, папа, ты, Леночка, Вадик. Пять. И Ирочка — шесть. А себя-то и забыла посчитать!
Она засмеялась, как будто сказала что-то очень смешное.
— Так добавь тарелку, — Дима пожал плечами.
— Да сейчас, сейчас. Только все приборы уже расставлены, придётся из буфета доставать. А там всё такое пыльное, давно не пользовались. Надо перемыть.
— Так помой.
— Димочка, ну это же целая история. Может, Ирочка пока на кухне посидит? Там тоже стол есть, я ей сейчас всё отнесу. А то тут и так тесновато.
У Иры внутри что-то оборвалось.
Тесновато.
За столом, где спокойно помещалось человек десять.
Она стояла в дверях и смотрела на эту сцену как будто со стороны. На белую скатерть. На шесть одинаковых тарелок с золотой каёмкой. На свекровь, которая пять лет делала вид, что невестки не существует. И вот теперь — не существует официально. Даже тарелки нет.
Лена хихикнула и быстро прикрыла рот рукой. Вадим уткнулся в телефон. Анатолий Иванович нахмурился, но промолчал.
— Мам, ты серьёзно сейчас? — Голос Димы изменился.
— А что такое? Я же не со зла. Просто не рассчитала. Бывает.
— Бывает, что случайно не досчитаешься одного человека?
— Ну вот так вышло. Не кричи на меня, праздник же.
Ира молча повернулась и пошла в коридор. Она не собиралась устраивать сцены. Просто уйдёт, посидит на кухне, съест свою шоколадку. Или вообще в машине подождёт. Три часа на такси — это тысяч шесть-семь, но какая разница. Пусть Дима остаётся со своей драгоценной семьёй, в которой для неё не нашлось даже тарелки.
— Ир, ты куда? — Дима догнал её в коридоре.
— В машине посижу. Или такси вызову. Не хочу портить вам праздник своим присутствием.
— Подожди.
Он вернулся в гостиную. Ира слышала, как что-то загремело, потом раздались голоса.
— Дима, ты что делаешь? — Это свекровь.
— Стул беру.
— Зачем?
— Мы с женой в коридоре поедим. Раз тут тесновато.
Дима вышел из гостиной, неся стул. В другой руке у него была тарелка, на тарелке лежали приборы.
— Дим, не надо, — Ира попыталась его остановить. — Я правда лучше поеду.
— Нет. Если моей жене нет места за столом — я тоже за ним сидеть не буду.
Он поставил стул у входной двери, водрузил тарелку на тумбочку с обувью.
— Ир, неси свою сумку, будем тут праздновать. Или домой поедем — как тебе удобнее.
Ира смотрела на него и не узнавала. Пять лет он говорил «мама не специально», «она привыкнет», «не обращай внимания». А сейчас стоял посреди коридора со стулом и тарелкой и был готов встречать Новый год на тумбочке с обувью. Ради неё.
В дверях гостиной появилась Галина Петровна. Лицо у неё было такое, будто она лимон съела.
— Димочка, ну что за цирк. Я сейчас достану тарелку, перемою.
— Не надо, мам. Мы уже устроились.
Повисла тишина. Такая звенящая, когда все понимают, что произошло что-то важное, но никто не знает, как реагировать.
Первым отреагировал Анатолий Иванович.
Он молча встал из-за стола. Открыл буфет. Достал тарелку, бокал, приборы. Протёр всё полотенцем, хотя ничего пыльного там не было — Ира видела. Взял из угла ещё один стул, который, оказывается, стоял там всё время.
— Садитесь, — сказал он, выставляя всё на стол. — Оба.
Голос у него был ровный, но что-то в этом тоне заставило Галину Петровну отступить.
Дима посмотрел на отца, потом на Иру.
— Идём?
Ира кивнула.
Новогодний стол оказался действительно хорошим. Свекровь умела готовить, это Ира признавала даже в минуты самой сильной обиды. Оливье был с домашним майонезом, сельдь под шубой — идеально нарезанная слоями, на горячее запекли утку с яблоками.
Галина Петровна весь вечер молчала. Это было даже приятно, если честно. Обычно она без умолку комментировала всё подряд: как Дима ест, как Лена выглядит, какой Вадим молодец, что карьеру строит. А тут сидела и молча передавала тарелки.
Лена попыталась было завести разговор про какую-то общую знакомую, но Дима её оборвал:
— Лен, давай без сплетен. Праздник же.
Ира краем глаза заметила, как золовка поджала губы. Похожа на мать, одно лицо.
Анатолий Иванович за весь вечер сказал три фразы: «С Новым годом», «Вкусно, мать, вкусно» и «Передай мне, пожалуйста, хлеб». Но при этом умудрился несколько раз подмигнуть Ире, когда никто не видел. Как будто хотел сказать: держись, всё нормально.
Куранты пробили полночь. Все подняли бокалы — с шампанским, кроме Димы, который пил сок, потому что за рулём. Даже Галина Петровна выдавила из себя:
— С Новым годом.
После боя часов Лена с Вадимом засобирались домой.
— Вадик завтра к своим хочет заехать, так что нам лучше пораньше лечь, — объясняла Лена, натягивая шубу.
— Конечно, конечно, — суетилась Галина Петровна, провожая любимую дочку. — Осторожнее там, не гоните, дороги скользкие.
Ира наблюдала за этой сценой и думала о том, что с Леной свекровь никогда бы так не поступила. Лена была своя, родная кровинушка. А Ира — чужачкой, которая посмела увести любимого сыночка.
Когда за Леной и Вадимом закрылась дверь, Галина Петровна повернулась к Диме:
— Вы тоже, наверное, поедете?
— Останемся до завтра, как и планировали, — ответил Дима. — Ир, ты как?
— Да, останемся.
Свекровь скривилась, но возражать не стала. Анатолий Иванович пошёл стелить им в Диминой бывшей комнате.
— Бельё чистое, я сам проверил, — сказал он Ире на ухо. — Мать хотела старое положить, но я не дал.
Ира не знала, что на это ответить, просто кивнула.
Ночью Дима долго не мог уснуть. Ворочался, вздыхал.
— Извини за мать, — сказал он наконец.
— Ты тут ни при чём.
— При чём. Я пять лет это терпел и тебя заставлял терпеть. Думал, она привыкнет, смирится. А она не собиралась.
— Галина Петровна — человек последовательный.
— Это точно.
Они помолчали.
— Знаешь, что меня больше всего бесит? — продолжил Дима. — Она реально считает, что ничего такого не делает. Вот искренне не понимает, в чём проблема. Подумаешь, тарелку забыла. Подумаешь, чай не налила. Мелочи же.
— Мелочи, которые складываются в общую картину.
— Вот именно. А если ей об этом сказать — она обидится и будет три дня рассказывать всем, какой у неё неблагодарный сын.
Ира не стала говорить, что примерно так и будет. Потому что Галина Петровна уже наверняка прокручивает в голове свою версию событий. В которой она — бедная несчастная женщина, которую обидели на ровном месте.
— Главное, что ты сегодня сделал, — сказала Ира.
— А что я сделал?
— Встал.
Дима помолчал.
— Надо было раньше.
— Лучше поздно.
Утро первого января началось со звона посуды на кухне. Галина Петровна демонстративно гремела кастрюлями, давая понять, что она не спит и занимается делом, пока некоторые разлёживаются.
Ира нашла Анатолия Ивановича в гостиной. Он сидел за столом, пил чай и читал газету. Настоящую бумажную газету, сложенную вчетверо.
— Садись, — сказал он. — Чайник горячий, налью.
Он налил Ире чай, не дожидаясь ответа. Подвинул сахарницу и вазочку с печеньем.
— Ты на Галю не обижайся сильно.
— Я стараюсь.
— Она не со зла. Просто... — он помедлил, подбирая слово, — упрямая очень.
Ира молча кивнула.
Анатолий Иванович невозмутимо перевернул страницу газеты.
— Тридцать пять лет с ней живу. Знаю, о чём говорю. Упрямая как ослица, и в голове — каша. Решила когда-то, что ты Димку у неё украла, и всё. Переубедить невозможно.
— Я его не крала.
— Я знаю. Он сам выбрал. И правильно выбрал.
Ира не знала, что сказать. За пять лет это были, наверное, первые добрые слова от кого-то из семьи Димы.
— Спасибо.
— Не за что. Ты хорошая. Терпеливая. Я это вижу. Галина тоже видит, только признавать не хочет.
На кухне грохнуло особенно громко.
— Вот, слышишь? — Анатолий Иванович усмехнулся. — Злится. Значит, понимает, что неправа. Когда она действительно уверена в своей правоте, она молчит и ходит гордая. А когда грохочет — значит, совесть просыпается.
— У неё есть совесть?
— Есть. Где-то глубоко. Просто достать трудно.
Дима появился через полчаса, заспанный и лохматый.
— Доброе утро.
— Доброе. — Ира подвинула ему чашку.
— Мать где?
— На кухне, посуду моет, — ответил Анатолий Иванович.
— Пойду поговорю.
— Не надо, — отец покачал головой. — Сейчас бесполезно. Пусть перебесится.
— Пап, она вчера специально это сделала.
— Знаю.
— И что, просто проглотить?
— Ты уже сказал всё, что нужно. Когда стул понёс. Она услышала. Теперь переваривает.
Дима сел за стол, обхватил чашку руками.
— Я просто устал от этого всего. Каждый раз приезжаем — каждый раз какая-то ерунда. То Ире не нальют, то не положат, то забудут позвать. Как будто её нет.
— Вот ты и показал, что она есть.
— А толку? Мать же не изменится.
Анатолий Иванович сложил газету и посмотрел на сына.
— Не изменится. Но теперь будет знать, что тебе есть дело. Раньше она думала, что ты не замечаешь. Или замечаешь, но тебе всё равно. А вчера ты встал и ушёл из-за стола. При всех.
— И что это меняет?
— Многое. Она же почему так себя вела? Потому что могла. А теперь — не может.
Ира слушала этот разговор и думала о том, как странно всё устроено. Анатолий Иванович всегда казался ей тихим человеком, который во всём соглашается с женой. А оказывается, он всё видел и понимал. Просто не вмешивался, пока сын не вмешался сам.
Галина Петровна вышла из кухни около полудня. Снять фартук она не потрудилась, зато лицо было таким, будто мир рушится.
— Дима, можно тебя на минуту?
— Говори здесь, мам. У меня от Иры секретов нет.
Свекровь поджала губы.
— Хорошо. Я хотела извиниться за вчерашнее. С тарелкой. Правда забыла.
— Мам.
— Что?
— Ты правда хочешь, чтобы я в это поверил?
Галина Петровна сглотнула. Было видно, что ей физически тяжело говорить.
— Ну, может, не совсем забыла. Но я не думала, что это так важно.
— А что ты думала?
— Не знаю. Думала — ну посидит на кухне, подумаешь. Подруги так иногда делают, когда места мало.
— У тебя за столом было два свободных места, мам. Я посчитал.
Свекровь молчала.
— Ладно, — Дима встал. — Извинения приняты. Ир?
Ира кивнула. Не потому что простила. Просто не хотела продолжать этот разговор.
— Мы после обеда поедем, — сказал Дима. — Собираться надо.
— Так рано? — всполошилась Галина Петровна. — А обед? Я же утку разогрела, там ещё много осталось.
— В следующий раз.
Следующий раз. Ира не знала, будет ли он вообще. Но сейчас это было неважно.
Собирались молча. Галина Петровна суетилась вокруг, пыталась сунуть им с собой контейнеры с едой.
— Возьмите хоть салат, а то испортится.
— Спасибо, мам, не надо.
— Ну хоть утку.
— Правда не надо.
Анатолий Иванович вышел проводить их к машине.
— Ты заезжай иногда, — сказал он Диме. — Один можешь, если что.
— Пап.
— Я серьёзно. Мать свою порцию получила. Но я по тебе скучаю.
Дима обнял отца.
— Хорошо, пап. Заеду.
Потом Анатолий Иванович повернулся к Ире.
— И ты заезжай. Когда Галины дома нет. Я тебе позвоню, предупрежу.
Ира не удержалась и улыбнулась.
— Договорились.
Обратная дорога показалась короче. Может, потому что было о чём думать.
— Я не буду требовать, чтобы мы больше к ним не ездили, — сказала Ира через час молчания.
— Почему?
— Потому что это твои родители. И твой отец — нормальный человек.
— А мать ненормальная.
— Твоя мать сложная. Но это твоя мать.
Дима покачал головой.
— Ты слишком добрая.
— Нет. Просто практичная. Если я скажу «больше ни ногой» — ты всё равно будешь туда ездить и чувствовать себя виноватым. А мне это не нужно.
— И что тогда?
— Тогда будем ездить вместе. Но редко. И если она опять что-то выкинет — мы просто уедем. Без скандалов, без объяснений.
— Договорились.
Они помолчали ещё немного.
— Знаешь, что меня больше всего удивило? — сказал Дима.
— Что?
— Отец. Он всю жизнь молчал, когда мать творила всякое. А тут вдруг встал, достал тарелку. Как будто специально ждал момента.
— Может, и ждал.
— В смысле?
— Может, ждал, когда ты сам что-то сделаешь. Чтобы поддержать.
Дима задумался.
— Интересная мысль.
— Твой отец вообще интересный человек. Мы за пять лет нормально не разговаривали. А сегодня он сказал мне больше, чем за всё это время.
— И что сказал?
— Что я хорошая.
Дима улыбнулся.
— Это он прав.
Вечером первого января они сидели дома, на своём диване, со своими тарелками и своим телевизором. Ира приготовила что-то простое, Дима открыл коробку конфет, которую они так и не отдали свёкрам.
— Странный получился праздник, — сказал Дима.
— Странный.
— Но знаешь, я почему-то не жалею, что мы поехали.
Ира подумала об этом. О тарелке, которой не было. О стуле, который Дима понёс к двери. О лице свекрови, когда она это увидела. О тихом свёкре, который оказался совсем не тихим.
— Я тоже не жалею.
Она взяла конфету. Шоколадная, с вишней внутри. Вкусная.
В этом году у неё впервые было место за столом.
Пусть его пришлось отвоёвывать. Пусть это стоило нервов и испорченного настроения.
Но тарелка стояла. Рядом с Диминой.
И это было важнее любых слов.