Никогда не забуду тот субботний вечер в актовом зале детского сада. Мы с Мишкой сидели в третьем ряду, он в своём новеньком костюмчике, который я гладил с утра полчаса, пока кашу варил. Руки тряслись от усталости — накануне отпахал двойную смену на заводе, но костюм должен был быть идеальным. Сын должен был читать стихотворение про осень, волновался страшно, всю дорогу в машине репетировал.
Я тоже нервничал, если честно. После развода прошло уже восемь месяцев, но каждая встреча с бывшей тёщей превращалась в пытку. Валентина Николаевна появлялась всегда неожиданно, как налоговая проверка, и каждый раз находила повод меня отчитать. То ботинки у Мишки не те, то куртка помятая, то волосы длинноватые.
Мариша, моя бывшая, после развода уехала в Москву строить карьеру. Сына оставила мне без особых уговоров — материнство, видимо, не вписывалось в её планы по завоеванию столицы. Алименты присылала исправно, правда. Но Мишка маму видел по видеосвязи раз в две недели, и то если она не забывала.
А вот тёща считала своим долгом контролировать каждый мой шаг. Приезжала без предупреждения, проверяла холодильник, заглядывала в шкафы, качала головой. Один раз застала меня за тем, как я пришивал Мишке пуговицу к рубашке для садика. Так она потом две недели всем знакомым рассказывала, как её зять иголку в руках держать не умеет.
В зал она вошла минут за пятнадцать до начала. Я её сразу заметил — высокая, в ярко-синем жакете, волосы уложены, как перед приёмом у королевы. Рядом шёл мужчина лет шестидесяти, в очках, с интеллигентным лицом. Борис, как я позже узнал, преподаватель истории в техникуме, её новый кавалер.
Валентина Николаевна окинула зал взглядом, увидела нас и направилась прямиком к нашему ряду. Мишка радостно вскочил:
— Бабуля!
Она чмокнула внука в макушку, оглядела его с ног до головы и тут же повернулась ко мне:
— Андрей, у ребёнка брюки короткие. Я же говорила тебе месяц назад — он растёт, нужно обновлять гардероб. Или у тебя денег нет?
Я сглотнул. Вокруг родители начали оборачиваться. Вспомнил, как выбирал этот костюм в магазине, как советовался с продавщицей, трогал ткань, проверял швы. Как волновался, хватит ли денег на достойный вариант.
— Валентина Николаевна, это новый костюм. Купили в прошлую субботу.
— Новый? — она скривила рот. — Тогда ты не умеешь выбирать размер. Смотри, какой подворот. Позор.
Борис тихо коснулся её локтя:
— Валя, может, пройдём на места? Скоро начнётся.
Она отмахнулась от него, как от назойливой мухи, и продолжила:
— А волосы? Ты его вообще стрижёшь? Выглядит как беспризорник. И шея грязная! Андрей, ну как так можно? Это же элементарно — помыть ребёнка!
Мишка сжался рядом со мной, опустил голову. Я почувствовал, как внутри всё закипает. Хотел ответить, что мы вчера вечером вдвоём купались, что я сам вытирал ему голову полотенцем, проверял за ушами. Хотел крикнуть, что делаю всё, что могу, что устаю так, что ноги подкашиваются, но продолжаю. Но сдержался. Сжал кулаки — мозолистые, рабочие, с въевшейся в кожу заводской смазкой, которую не отмыть до конца. Взял сына за руку:
— Мишань, шея у тебя чистая. Мы вчера вечером купались, помнишь? Ты пену пускал.
— Ой, хватит оправдываться, — Валентина Николаевна говорила уже громче, соседи по ряду откровенно прислушивались. — Я вижу, что творится. Мариша уехала, а ты тут разлагаешься. Одна надежда, что я хоть иногда появляюсь, проверяю. А то бы совсем запустил мальчика.
Я молчал. Что тут скажешь? Начнёшь спорить — будет ещё хуже, устроит скандал на весь зал.
Праздник начался. Дети пели песни, танцевали, читали стихи. Мишка выступал четвёртым. Вышел на сцену бледный, увидел бабушку в зале и вдруг запнулся на первой строчке. Замер. Я подался вперёд, мысленно подсказывая каждое слово. Мишка поймал мой взгляд, кивнул себе и продолжил — чётко, громко, без единой ошибки. Я хлопал так, что ладони горели. Валентина Николаевна тоже хлопала, но потом наклонилась ко мне и прошептала:
— Костюм всё равно не по размеру. Все заметили.
После выступлений устроили чаепитие. Столы накрыли в коридоре, родители разбились на группки, обсуждали детей, делились рецептами и жалобами на садик. Я налил Мишке сок, взял себе чай, хотел отойти в сторонку, но Валентина Николаевна словно выжидала момента.
— Андрюша, — громко начала она, перехватив меня у стола с пирожными, — а ты вообще в курсе, что в группе скоро будет ремонт? Нужно сдать деньги. Три тысячи. У тебя есть?
— Есть, — ответил я коротко.
— Точно есть? — она прищурилась. — А то я знаю, как ты живёшь. Зарплата копеечная, алиментов не получаешь. Если что, я могу дать. Только потом верни обязательно.
Рядом стояла мама одногруппника Мишки, Ольга, с которой мы иногда здоровались. Она смотрела на нас с явным любопытством.
— Не надо, Валентина Николаевна, — я старался сохранять спокойствие. — Я справляюсь.
— Справляешься? — она театрально вздохнула. — Андрюша, милый, я же вижу. Ты работаешь на двух работах, дома бардак, ребёнок предоставлен сам себе. Это не жизнь, это существование.
— Бабуль, — Мишка дёрнул её за рукав, — у нас дома не бардак. Мы вчера вместе пол мыли.
— Тихо, взрослые разговаривают, — отмахнулась она и повернулась ко мне с новой силой. — Ты вообще мужик или нет?! Лампочку заменить не способен! Я на прошлой неделе приезжала, в ванной темень, ты так и не починил. Какой из тебя отец, если элементарные вещи не можешь сделать?
Вокруг воцарилась тишина. Все родители в коридоре замолчали и уставились на нас. Я чувствовал, как краснеет лицо, как сжимаются кулаки. Хотел что-то сказать, но язык не слушался. Мишка прижался ко мне, спрятал лицо в мою куртку.
И тут вмешался Борис.
Он стоял чуть поодаль, но подошёл ближе, снял очки, протёр их платком и очень спокойным, тихим голосом произнёс:
— Валентина, прекратите.
Она обернулась к нему, раскрыв рот от удивления:
— Что?
— Прекратите унижать этого человека, — он говорил негромко, но каждое слово будто взвешивал. — Я наблюдаю уже три месяца, с тех пор как мы встречаемся. Каждый раз, когда вы видите Андрея, вы находите повод его отчитать, унизить, показать, что он неудачник.
— Борис, не вмешивайся, — Валентина Николаевна попыталась перебить, но он поднял руку.
— Нет, послушайте. Я вижу мужчину, который после двенадцатичасовых смен на заводе приходит домой и готовит ужин сыну. Который стирает, гладит, проверяет уроки, водит ребёнка в садик и на кружки. Который в выходные не лежит на диване, а играет с мальчиком в футбол во дворе. Я это знаю, потому что мы живём в соседних домах, и я всё вижу из окна.
Борис обвёл взглядом притихших родителей и продолжил:
— А ещё я знаю, что на прошлой неделе он брал отгул, чтобы отвезти сына к врачу. Платно, потому что к участковому очередь на месяц. Что он отказался от повышения, потому что новая должность требовала командировок, а ребёнка не с кем оставить. Я сам вырастил двоих детей после смерти жены, Валентина. Я знаю, каково это. И говорю вам прямо: этот мужчина — герой. А вы ему только мешаете.
Валентина Николаевна стояла с открытым ртом, лицо медленно наливалось краской. Она хотела что-то сказать, но не смогла выдавить ни звука.
Ольга вдруг громко сказала:
— Правильно говорит мужчина. Я Андрея уважаю. Мало кто из отцов так детей любит. А мой бывший вообще сына раз в месяц видит, алименты через суд выбивала.
Другая мама, которую я видел пару раз, кивнула:
— У нас в группе половина мам без мужей, и никто так не старается, как он. Мишка всегда опрятный, накормленный, весёлый.
Воспитательница, которая подошла узнать, в чём дело, тоже встала на мою сторону:
— Андрей Викторович очень ответственный родитель. Всегда на связи, всегда участвует в жизни группы, помогает с ремонтом, с праздниками. Мы им гордимся.
Валентина Николаевна растерянно оглядывалась по сторонам. Борис взял её под руку:
— Валя, пойдёмте. Думаю, вам стоит извиниться.
Она дёрнулась, попыталась высвободить руку, но он держал крепко. Наконец она посмотрела на меня — впервые, кажется, без того привычного презрения. В глазах мелькнуло что-то похожее на стыд.
— Я… я не хотела… — пробормотала она. — Я просто волнуюсь за внука. Хотела как лучше.
— Валентина Николаевна, — тихо сказал я, — я стараюсь. Правда стараюсь. Может, не всё идеально, но я люблю Мишку и делаю всё, что могу.
Она кивнула, отвела взгляд и быстро пошла к выходу. Борис на прощание пожал мне руку — его ладонь была тёплой, сухой, а мои пальцы всё ещё дрожали:
— Держитесь, Андрей. Вы молодец.
Когда они ушли, родители постепенно вернулись к своим разговорам, но несколько человек подошли ко мне, поддержали, похвалили. Мишка обнял меня за ногу и поднял голову:
— Пап, а ты правда герой?
Я присел рядом с ним, провёл рукой по его волосам:
— Нет, Мишань. Я просто твой папа. И это самое главное.
Но внутри всё ещё что-то сжималось. Я должен был сам защитить себя. Должен был сказать тёще всё, что накопилось. А вместо этого молчал, как школьник у доски. Стыдно было.
Мы ехали домой в тишине. Мишка задремал на заднем сиденье, я вёл машину и прокручивал в голове этот вечер. Потом вдруг услышал сонный голос с заднего сиденья:
— Пап, а бабушка больше не будет ругаться?
Я посмотрел в зеркало заднего вида. Мишка смотрел на меня широко открытыми глазами.
— Не знаю, сынок. Но знаешь что? Мы справимся. Вместе.
Он кивнул и снова закрыл глаза.
Валентина Николаевна больше не звонила с претензиями. Борис, как оказалось, действительно хороший человек, и через пару недель мы даже встретились случайно во дворе, поговорили. Он рассказал про своих детей, про то, как тяжело было одному. Сказал, что тёща задумалась о многом, стала мягче.
По дороге домой в тот вечер я впервые за месяцы включил радио и подпевал. Тихо, чтобы не разбудить Мишку. И это был первый день, когда я почувствовал, что всё будет хорошо.