Рассказ «Обнуление»
Рита любила тишину субботнего утра. Ту самую, когда солнце только начинает заглядывать в кухонное окно, подсвечивая пылинки над столом, а в воздухе густо пахнет свежемолотым кофе. Она аккуратно помешивала ложечкой в чашке, слушая, как в детской сопит Тема. Сын заслужил этот отдых — вчера был последний день сложнейших тестов в лицей для детей с особенностями развития.
На подоконнике лежал старый кожаный кошелек, в котором Рита хранила не деньги, а квитанции и распечатки. Это был ее личный алтарь надежды. Завтра они должны были внести первый взнос за обучение и спецкурс реабилитации. Сумма была огромная — триста тысяч. Копили два года, во всем себе отказывая. Рита даже на сапогах подошву дважды переклеивала, лишь бы лишнюю копейку в «копилку» отправить.
Игорь вошел на кухню бесшумно, в одних трусах, потирая заросший подбородок. Он не смотрел жене в глаза. Сразу потянулся к чайнику, хотя тот еще не вскипел.
— Рит, там это... — он замялся, разглядывая трещину на кафеле. — Мать звонила ночью. Плакала.
Рита замерла. У Нины Ивановны слезы всегда имели рыночную стоимость. Обычно они обходились семейному бюджету в пять-десять тысяч.
— Опять давление? — тихо спросила Рита, чувствуя, как внутри натягивается тонкая струна.
— Хуже. К ней коллекторы приходили. Понимаешь, она в ту историю вляпалась, с микрозаймами. Хотела сестре твоей помочь, Юльке, а та... в общем, там проценты набежали. Ей дверь вчера краской облили. Сказали — в следующий раз подожгут.
Рита поставила чашку. Кофе вдруг стал горьким, до тошноты.
— Игорь, мы это обсуждали. Твоя мать взрослая женщина. Юля — взрослая женщина. У нас Тема. У нас завтра оплата.
— Да какая оплата, Рит! — Игорь вдруг вскинулся, голос его стал колючим. — Там человека убить могут! Свою мать я в беде не оставлю. Ты же знаешь, она меня одна тянула, на двух работах полы мыла, чтобы у меня кроссовки были не хуже, чем у пацанов!
— Игорь, не надо этой героической предыстории. Сколько ей нужно? Пятьдесят? Семьдесят? Попросим у твоей сестры...
— Триста, — отрезал Игорь.
В кухне стало нечем дышать. Рита медленно поднялась, ее пальцы судорожно вцепились в край стола. Кончики ногтей побелели.
— Сколько?
— Триста двенадцать тысяч, если быть точным. Я уже все закрыл. Ночью перевел.
Рита не сразу поняла смысл слов. Она смотрела на мужа, а перед глазами плыли белые пятна. Тишина в квартире стала не просто тихой — она стала вакуумной, высасывающей кислород из легких.
— Ты... что сделал? — ее голос прозвучал как шелест сухой листвы.
— Перевел. Со счета. Мы же оба вписаны, я имею право. Это семейные деньги, Рит. И это — моя мать.
Он сказал это так буднично, будто речь шла о покупке хлеба. Игорь даже отхлебнул из ее чашки кофе, поморщился и добавил:
— Остыл. И не смотри на меня так. Лицей подождет. Тема и в обычной школе посидит год, ничего с ним не случится. А мать у меня одна.
Рита чувствовала, как по спине пополз холод. Она вспомнила, как Тема вчера радовался, что «в той школе учителя не ругаются, когда он долго думает». Вспомнила свои руки, пахнущие хлоркой после подработок клинером по выходным — о которых Игорь даже не знал, думая, что она «гуляет с подругами».
— Ты украл будущее собственного сына, — прошептала она.
— Я долг отдал! Сыновий! — Игорь грохнул кулаком по столу, так что ложка в чашке жалобно звякнула. — Ты либо принимаешь мою семью и мои решения, либо... либо я не знаю, зачем нам все это. Выбирай: либо мать, либо жена, которая копейки считает, когда близкий человек в петле!
Он развернулся и вышел, хлопнув дверью так, что в коридоре посыпалась штукатурка. Рита осталась стоять у стола. Она посмотрела на свои руки — те мелко дрожали. В голове набатом стучало: «Три года. Мы копили три года».
Она взяла телефон. Пальцы не слушались, дважды вводила неверный пароль. Банковское приложение открылось с издевательской быстротой. На счете «Мечта Темы» значилось: 42 рубля 18 копеек.
Событие, после которого Рита не могла молчать, произошло через пять минут. В мессенджере всплыло уведомление. Нина Ивановна выложила «сторис». На фото свекровь, сияющая и помолодевшая, сидела в кресле мебельного салона. Подпись гласила: «Новая жизнь начинается с уюта! Балую себя за все страдания».
Рита почувствовала, как внутри что-то окончательно, со звонким хрустом, сломалось.
***
Рита стояла посреди кухни, сжимая в руке телефон. Экран погас, но она все еще видела перед глазами эту сияющую улыбку Нины Ивановны в интерьерах мебельного бутика. В ушах стоял гул, как будто она оказалась внутри огромной пустой цистерны.
— Маргарита, ты чего застыла? — Игорь заглянул на кухню, уже одетый в чистую рубашку. — Пойми, я же не пропил эти деньги. Я мать спас. Коллекторы — это тебе не шутки. Они бы ее до инфаркта довели.
Рита медленно повернулась. Ее взгляд упал на кроссовки Темы, стоящие в углу — те самые, с протертыми носами, которые они обещали заменить сразу после оплаты лицея.
— Ты видел сторис своей матери, Игорь? — голос был сухим, как наждачная бумага. — Она покупает диван. Кожаный. В «Атланте».
Игорь на секунду замер, его кадык дернулся. Но он тут же нацепил маску праведного гнева:
— И что? Человеку после такого стресса нужно расслабиться! Она, может, старый продала, чтобы долги закрыть, а на сдачу... Да какая тебе разница?! Деньги общие, я имел право ими распорядиться.
— Эти деньги я заработала, Игорь. Половину из них — моими ночными сменами и клинингом. Ты хоть знаешь, сколько окон я перемыла за этот год?
— В браке нет «твоих» и «моих», — отрезал он, натягивая ботинки. — По закону все пополам. Я взял свою долю. И долю сына — на благо его бабушки. Это воспитание, Рита. Уважение к старшим. Подрастет — поймет.
Рита не стала кричать. Она просто оделась и вышла из дома. Ей нужно было к юристу. К любому, кто скажет, что это можно исправить.
В небольшом кабинете, пахнущем пыльной бумагой и дешевым принтером, пожилой адвокат долго смотрел на распечатку банковских транзакций.
— Счет был оформлен на вас, — констатировал он, поправляя очки. — Но у мужа был полный доступ? Доверенность или банковское приложение в общем пользовании?
— Да. Мы доверяли друг другу. То есть, я доверяла.
Адвокат вздохнул, и этот звук прозвучал для Риты как приговор.
— Понимаете, Маргарита... С точки зрения закона, пока вы в браке, любые траты одного из супругов считаются совершенными в интересах семьи. Тем более, он перевел их матери. Он скажет: «помогал престарелому родителю». Доказать, что это была кража или использование средств во вред семье, практически невозможно. Суд разделит только то, что осталось на счетах на момент раздела имущества. А там у вас...
— Сорок два рубля, — закончила за него Рита.
— Именно. Даже если вы сейчас подадите на развод и раздел, делить будет нечего. А вернуть эти триста тысяч... — он развел руками. — Считайте, что вы их подарили свекрови. Добровольно.
Рита вышла на улицу. Шел мелкий, колючий дождь. Она не чувствовала холода, только странную легкость, какую чувствует человек, потерявший вообще все. Больше не нужно было экономить на хлебе. Больше не нужно было мечтать о лицее. Мечту убили и обтянули ее кожей в мебельном салоне.
Она поехала к Нине Ивановне. Не ради скандала — она хотела увидеть это вживую.
Дверь открыла свекровь. В шелковом халате, с бокалом вина. Из глубины квартиры доносился запах дорогого парфюма и новой мебели.
— Ой, Риточка, — засуетилась она, но в глаза не посмотрела. — А я вот... обустраиваюсь. Игорь сказал, вы решили мне подарок сделать. Юбилей же скоро.
— Подарок? — Рита прошла в комнату. Там стоял он — огромный, сливочного цвета диван. — Тема не пойдет в спецшколу, Нина Ивановна. Игорь забрал деньги, которые были отложены на его здоровье.
Свекровь вдруг преобразилась. Дружелюбие слетело, как дешевая позолота.
— Слушай сюда, дорогая, — она поставила бокал на лакированный столик. — Игорь — мой сын. Он обязан мне по гроб жизни. А дети... дети и в интернатах растут, и ничего. Мать у Игоря одна. А ты — сегодня есть, завтра нет. Нашла из-за чего трагедию строить. Диван ей помешал! Иди домой, мужу ужин готовь, а то смотри — с таким кислым лицом долго не задержишься.
Рита смотрела на эту женщину и видела в ней Игоря через тридцать лет. Та же холодная уверенность в своей правоте. То же полное отсутствие эмпатии.
Она вышла из подъезда и набрала номер своей матери.
— Мам... Ты помнишь, ты говорила, что твоя доля в бабушкином доме все еще не продана?
— Помню, доченька. Но там же копейки, едва на ремонт хватит... А что случилось? Рита, у тебя голос странный.
— Мам, выставляй на продажу. Прямо сегодня. Нам с Темой нужно жилье. Маленькое, любое. Подальше отсюда.
Когда она вернулась домой, Игорь сидел на кухне и ел котлеты, которые она приготовила вчера.
— Остыли, — недовольно буркнул он. — Где ты шлялась? Мать звонила, сказала, ты к ней приходила нервы мотать. Ты совсем соображать перестала? Я же сказал: либо ты принимаешь мои правила, либо...
— Либо что, Игорь? — Рита начала доставать из шкафа дорожную сумку.
— Либо живи как хочешь, но денег больше не увидишь. Я теперь всю зарплату буду матери отдавать, на хранение. Чтобы ты на своих юристов или куда ты там ходила, не спустила.
Это была точка невозврата. Не украденные деньги, а этот тон — как с провинившейся прислугой. Рита начала методично складывать в сумку вещи Темы.
— Ты что делаешь? — Игорь поднялся, уронив вилку. — Рита, я с тобой разговариваю!
— Я выбираю, Игорь.
— Что ты выбираешь? Я же жду ответа!
Рита застегнула молнию на сумке и посмотрела на него так, что он невольно отступил на шаг.
— Ты просил выбрать между тобой и твоей матерью? Я выбираю себя и сына. А вы с матерью можете праздновать победу на новом диване.
Дождь за окном сменился тяжелым, мокрым снегом. Рита стояла в прихожей, глядя на три баула, в которые уместилась вся ее жизнь за последние восемь лет. В углу сидел Тема, прижимая к груди старого облезлого медведя. Сын молчал — он всегда чувствовал бурю раньше, чем она начиналась.
Игорь стоял в дверях кухни, скрестив руки на груди. На его губах играла кривая, уверенная ухмылка. Он был убежден: она блефует. Куда она пойдет? К матери в деревню, в разваливающийся дом? На съемную квартиру с ее-то копеечными подработками?
— Поиграла в гордость и хватит, — бросил он, кивая на сумки. — Распаковывайся. Я сегодня добрый, даже слова тебе не скажу про утреннюю истерику. Мать звонила, спрашивала, какой цвет штор к дивану подойдет. Посоветуй ей что-нибудь, загладь вину.
Рита медленно натянула куртку. Каждое движение давалось с трудом, будто она двигалась в толще воды.
— Я не вернусь, Игорь.
— Да кому ты нужна с прицепом, Рита?! — голос мужа вдруг сорвался на визг. — Ты через неделю приползешь, когда жрать нечего будет! Твои копейки за мытье полов закончатся быстрее, чем ты снимешь комнату в коммуналке.
Рита посмотрела на него. В этом взгляде не было злости, только бесконечная, выжженная пустыня.
— Ты прав, денег у меня сейчас нет. Ты их забрал. Но у меня есть то, чего нет у тебя.
Она открыла дверь и вывела Тему в подъезд. Спускаясь по лестнице, она слышала, как Игорь что-то орал ей вслед, как хлопали двери соседей, но звуки доносились будто издалека.
Через два месяца Рита сидела в маленькой, но чистой комнате, которую они снимали пополам с такой же матерью-одиночкой. Было тесно, пахло детским мылом и дешевым стиральным порошком, но здесь не было Игоря и его «сыновнего долга».
Она не сидела сложа руки. Продажа доли в бабушкином доме принесла немного, но этого хватило на первый взнос за спецкурс для Темы. Оказалось, что мир не без добрых людей — в фонде помощи детям с особенностями развития, куда она обратилась, ей помогли составить документы.
Главная битва развернулась в суде. Игорь пришел туда уверенным в своей безнаказанности. Он даже не нанял адвоката, считая, что «правда» на его стороне.
— Я помогал матери! — громко заявил он судье, поправляя галстук. — Это святое дело. А жена хочет разорить меня из мести. У меня зарплата сорок тысяч, я не могу платить столько, сколько она просит.
Рита подала ходатайство о назначении алиментов в твердой денежной сумме. Она не стала цитировать статьи закона, она просто положила на стол судьи медицинские заключения Темы и счета из реабилитационного центра.
— Моему сыну нужно специализированное питание и занятия, — тихо сказала она. — Отец ребенка считает, что новый диван его матери важнее, чем возможность сына говорить и ходить в школу. Он распорядился нашими общими накоплениями без моего согласия.
Судья, строгая женщина в возрасте, долго изучала выписку со счета, где черным по белому было видно: перевод триста тысяч Нине Ивановне и остаток в сорок два рубля на следующий день.
— Суд постановил, — голос судьи эхом разнесся по залу, — взыскать с ответчика алименты в размере полутора прожиточных минимумов на ребенка ежемесячно, а также дополнительные расходы на лечение.
Игорь позеленел.
— Сколько?! Да у меня от зарплаты ничего не останется! Маме за кредит платить надо!
— Это ваши проблемы, гражданин, — отрезала судья. — Сначала дети, потом — кредиты ваших родителей.
На выходе из суда Риту ждала Нина Ивановна. Свекровь выглядела плохо — диван, видимо, не принес ожидаемого счастья.
— Довольна, змея? — прошипела она, хватая Риту за локоть. — Сын из-за тебя на вторую работу устроился, спит по четыре часа! Изголодала мужика, обобрала до нитки! Это же грабеж! Мы на этот диван вместе копили...
Рита аккуратно высвободила руку.
— Вы копили на диван, Нина Ивановна. А я копила на будущее вашего внука. Теперь Игорь будет оплачивать это будущее официально. И да, передайте ему — если он еще раз попробует «обнулить» счета, следующая наша встреча будет в полиции по заявлению о мошенничестве. Юрист сказал, шансы есть.
Она шла к остановке, чувствуя, как с плеч спадает огромная, липкая тяжесть. Тема ждал ее на скамейке, сосредоточенно рассматривая снежинку на варежке.
— Мама, мы поедем в ту школу? — спросил он.
— Обязательно, сынок. Завтра же поедем.
Рита обняла его, уткнувшись носом в макушку, пахнущую холодным ветром. Она знала, что впереди будет тяжело. Будут долги, будут суды по разделу остатков мебели, будут звонки с проклятиями от свекрови. Но впервые за долгое время она не чувствовала себя в капкане.
Она выбрала. И этот выбор пах не горьким кофе, а свободой.
P.S. Некоторые сюжеты слишком жесткие для общей ленты, поэтому они выходят только вне этой площадки. Посмотреть можно [здесь].