Рассказ «Билет в один конец»
Ульяна смотрела на свои руки, сжимавшие кожаную сумку. На дне, под ворохом чеков, косметичкой и ключами, лежал плотный конверт. Заявление. Сухая бумага, которая должна была поставить точку в их пятилетнем «долго и счастливо», превратившемся в «тихо и порознь». В салоне кроссовера пахло дорогим парфюмом Дмитрия и остывшим кофе из придорожной заправки.
— Ты долго будешь молчать? — Дима не повернул головы, его пальцы в тонких перчатках крепко держали руль. — Мы едем уже два часа, Уль. Если ты собралась всю дорогу изображать памятник обиде, могла бы остаться дома.
— Я не обижена, Дима. Я просто устала, — она ответила тихо, глядя на то, как дворники с хрустом соскребают со стекла налипший мокрый снег. — И я поехала только потому, что твоим родителям нельзя сейчас нервничать. Рождество все-таки. Давай просто отыграем этот спектакль в последний раз.
— Спектакль, — хмыкнул он, прибавляя газу. — Ну да. У тебя всегда все по сценарию. Правильная жена, правильный дом, правильные праздники. Только живых людей в этом твоем театре не осталось.
Ульяна почувствовала, как внутри привычно заныло, где-то под ребрами. Не боль, а скорее холодная пустота.
— Живых людей? Ты последний раз был дома в субботу три недели назад. И то, чтобы переодеться перед очередным тендером. Твои «живые люди» — это твои отчеты, Дима.
Метель за окном плотнела, превращая мир в белое вибрирующее полотно. Дорога на родительскую дачу всегда была непростой, но сегодня она казалась бесконечной. Дмитрий нервничал, это было заметно по тому, как он то и дело поправлял зеркало заднего вида.
— Опять за старое? — он резко перестроился, машина слегка вильнула. — Я работаю для нас. Чтобы у тебя была эта машина, эта квартира, чтобы ты не считала копейки в супермаркете, как твоя мать!
— Моя мать была счастлива, Дима. Ей было с кем поговорить по вечерам. А я разговариваю с телевизором и роботом-пылесосом. Знаешь, как его зовут? Гаврюша. Я дала имя пылесосу, потому что мне не с кем больше здороваться, когда я прихожу домой!
— Глупости не неси, — отрезал он.
В этот момент машину сильно тряхнуло. Ульяна вскрикнула, когда правое колесо поймало глубокую яму, скрытую под слоем рыхлого снега. Руль в руках Дмитрия дернулся, он попытался выровнять машину, но на обледенелом участке кроссовер просто отказался повиноваться.
Мир завертелся. Вспышка фар, летящий в лобовое стекло снежный вихрь и оглушительный скрежет веток по металлу. Удар был не сильным, но вязким. Машину качнуло и завалило на правый бок, в глубокий, занесенный снегом кювет.
Тишина наступила мгновенно. Слышно было только, как потрескивает остывающий двигатель и где-то внизу, под капотом, шипит вырывающийся пар.
— Жива? — голос Дмитрия звучал глухо, он навис над ней, удерживаемый ремнем безопасности. — Кажется... да. Нога только... — Ульяна попыталась пошевелиться, но тупая боль в лодыжке заставила ее зажмуриться. — Дима, что случилось?
Он не ответил. Нажал кнопку запуска, но стартер лишь издал жалобный, захлебывающийся звук. Еще раз. И еще. Приборная панель мигнула и погасла.
— Приехали, — процедил он, отстегивая ремень и буквально падая на свое сиденье. — Двигатель зацепило. И, кажется, радиатор потек.
— Вызови эвакуатор, — Ульяна потянулась за сумкой.
— Ты на значки посмотри, — Дима показал на свой телефон. — «Нет сети». Тут низина, Уль. И метель такая, что через два метра ничего не видно.
Она посмотрела в окно. Снег уже начал заносить их, медленно превращая машину в белый холмик на обочине заброшенной трассы. В салоне стремительно становилось холодно.
— И что теперь? — прошептала она, прижимая к себе сумку с заявлением о разводе.
— Теперь будем ждать. И надеяться, что кто-то проедет мимо до того, как мы здесь превратимся в ледышки.
***
Салон остывал пугающе быстро. Ульяна чувствовала, как холод забирается под пальто, кусает щиколотки и заставляет кончики пальцев неметь. Дмитрий, тяжело дыша, перебрался на заднее сиденье.
— Перелезай сюда, — буркнул он, натягивая на колени старый шерстяной плед, который всегда валялся в багажнике на всякий случай. — Будем греться друг об друга. Иначе к утру нас найдут как двух окуней в морозилке.
Ульяна, морщась от боли в ноге, перетащила свое тело назад. В тесном пространстве запах его парфюма стал почти удушающим. Дмитрий обхватил ее за плечи, прижимая к себе, но в этом жесте не было нежности — только инстинкт выживания.
— Твоя сумка, — он кивнул на кожаный ремешок, зажатый в ее руке. — Положи ее вниз. Мешает.
— Нет, пусть будет здесь, — Ульяна сильнее прижала сумку к груди.
— Да что там у тебя? Золотые слитки? — Дмитрий внезапно дернул край сумки. — Уль, мы в кювете. Перестань играть в секреты.
Сумка расстегнулась. На колени, прямо поверх клетчатого пледа, выскользнул белый конверт. В тусклом свете салонного фонарика, который еще теплился на остатках аккумулятора, буквы «Заявление в суд» проступили как приговор.
Дмитрий замер. Его рука, только что согревавшая ее плечо, одеревенела.
— Вот оно как, — он медленно взял бумагу. — «Расторгнуть брак ввиду невозможности дальнейшего совместного проживания». Значит, Рождество у родителей было просто финальным аккордом?
— А ты чего ждал? — голос Ульяны задрожал, и не от холода. — Что я буду еще пять лет ждать тебя из командировок, пока ты строишь свою «империю»? Я для тебя как предмет интерьера, Дима. Как тот самый робот-пылесос. Пока работает — незаметен, сломался — заменим.
— Ты думаешь, я по кабакам шляюсь? — Дмитрий вдруг сорвался на хрип. — Я пашу! Я выгрызаю эти контракты, чтобы у нас все было! Чтобы ты не знала, что такое долги!
— У нас? — Ульяна вдруг горько усмехнулась. — Дима, я вчера нашла в твоем рабочем столе документы. Квартира в строящемся ЖК «Отражение». Двушка. На твое имя. Оформлена три месяца назад. Это тоже для «нас»? Или это твой «запасной аэродром», когда «предмет интерьера» окончательно надоест?
Дмитрий отвернулся к окну, за которым бесновалась тьма. Он молчал долго, и тишина в машине стала такой плотной, что казалось, ее можно потрогать.
— Это для нас, Уль, — наконец сказал он, не глядя на нее. — Я хотел сделать сюрприз. Там панорамные окна, как ты мечтала. И студия для твоих картин... Я хотел сказать сегодня. Под елку положить ключи и план этажа. Думал, это нас... спасет. Что начнем все сначала, в новом месте. Без старых обид.
— Сюрприз? — Ульяна почувствовала, как к горлу подкатывает жар. — Ты купил квартиру, не посоветовавшись со мной, втайне... И думал, что бетонные стены заменят мне человека, которого нет рядом? Ты даже сейчас не понимаешь. Мне не нужны панорамные окна, Дима. Мне нужно, чтобы ты заметил, когда я плачу на кухне из-за того, что мне просто страшно быть одной!
— А мне страшно быть никем! — выкрикнул он, и его голос ударился о заиндевевшее стекло. — Мой отец ушел, когда мне было десять, потому что мать пилила его за каждую копейку! Я пообещал себе, что у моей жены будет все. И я это сделал! А в итоге... в итоге я сижу в сугробе с женщиной, которая меня ненавидит.
Он бросил заявление на переднее сиденье. Фонарик на потолке мигнул в последний раз и окончательно погас. Они остались в абсолютной, звенящей темноте. Холод начал забираться под кожу.
Ульяна почувствовала, как Диму трясет. Не от гнева — от крупной, неконтролируемой дрожи. Она медленно протянула руку и коснулась его щеки. Она была ледяной.
— Я тебя не ненавижу, — прошептала она. — Я просто по тебе очень скучаю, Дима. Даже когда ты в соседней комнате.
Он ничего не ответил, только нашел ее руку и крепко сжал ее. Это не было примирением. Это было признание общей катастрофы.
Ульяна не знала, сколько времени они провели в этой вязкой, ледяной тишине. Сон был опасен, но веки наливались свинцом. Дмитрий больше не спорил. Он сидел, обхватив ее руками, пытаясь отдать последнее тепло своего тела, и она чувствовала, как его сердце бьется где-то у ее уха — медленно и тяжело.
— Дима, посмотри, — прошептала она, с трудом разлепляя веки.
Впереди, за плотной стеной метели, мелькнул дрожащий желтый огонек. Сначала она подумала, что это галлюцинация от холода, но свет приближался. Раздался низкий, натужный гул мотора, и снежное марево прорезал широкий луч фары.
— Помощь... — Дима попытался дернуться, но затекшее тело отозвалось судорогой. — Уля, это трактор!
Огромная машина, похожая на доисторическое животное, медленно поравнялась с их кюветом. Дверь кабины распахнулась, и в морозном воздухе поплыл густой мат, перемешанный с паром.
— Ироды! Куда ж вас в такую-то метель понесло? — к ним шел грузный человек в засаленном тулупе. — Живые есть?
Через полчаса они уже сидели в кабине «Беларуси». Тракторист, представившийся дедом Егором, всю дорогу ворчал, переключая рычаги, но на Ульяну, закутанную в его запасную фуфайку, поглядывал с жалостью.
— На дачи они поехали... — бубнил Егор. — Да там дороги сейчас нет, одни волки воют. К себе заберу, в Михалево. До утра перекантуетесь, а там трактор подсохнет — вытащим вашу колымагу.
Деревенская изба встретила их жаром натопленной печи и запахом сушеной мяты. Ульяну усадили на лавку, Егор быстро и сноровисто осмотрел ее лодыжку.
— Растяжение, девка. Жить будешь. Жена, неси мазь!
Из-за занавески вышла маленькая, сухая старушка. Она молча принесла таз с горячей водой, чистые полотенца и кружки с чаем, от которого шел такой густой пар, что лица Дмитрия и Ульяны сразу стали влажными.
— Пейте, горемычные, — улыбнулась она. — Ночь-то какая... Рождество на пороге, а вы в сугробе решили поселиться.
Они остались одни в маленькой горнице. Дима сидел на низком табурете у ее ног, обхватив руками кружку. На его дорогом свитере виднелись пятна масла, волосы были спутаны, а на щеке темнела царапина. Он выглядел не как «акула бизнеса», а как мальчишка, который заблудился в лесу.
— Уля, — он поднял голову. — Я ведь правда хотел как лучше. С этой квартирой, с окнами... Я думал, успех — это когда ты можешь купить все, чего тебе не хватало в детстве.
— А мне не хватало тебя, — она дотронулась до его плеча. — Мы покупали новую мебель, новые машины, а сами становились все прозрачнее друг для друга.
Дмитрий поставил кружку на пол и достал из кармана куртки ключи. Те самые, от «сюрприза». Он долго смотрел на них, потом перевел взгляд на Ульяну.
— Давай так. Если мы выберемся... Мы не поедем сразу туда. И к адвокату не поедем. Давай просто... уедем куда-нибудь, где не ловит связь. Хотя бы на неделю. Будем просто разговаривать. По-настоящему. Как сегодня.
Ульяна мысленно вернулась в их заброшенную машину и посмотрела на переднее сиденье, где осталось лежать заявление о разводе. Сейчас, в этой теплой избе, оно казалось ей чужим, написанным какой-то другой, обиженной и замерзшей женщиной.
— Дима, — она притянула его к себе и уткнулась носом в его пахнущий дымом свитер. — Я согласна. Но только если Гаврюшу мы возьмем с собой.
— Кого? — не понял он.
— Пылесос. Он заслужил отпуск. Он единственный, кто меня выслушивал все эти месяцы.
Дмитрий впервые за долгое время тихо, хрипло засмеялся. Он обнял ее так крепко, что стало трудно дышать, и в этом объятии было больше правды, чем во всех их официальных праздниках за последние годы.
За окном, в тишине рождественской ночи, метель наконец утихла. На темном небе, пробиваясь сквозь тучи, загорались первые звезды. Праздник наступил не в пафосном ресторане и не под панорамными окнами, а здесь — на скрипучей деревянной лавке, в старой избе, где два человека снова научились греть друг друга словами, а не вещами.
Билет в один конец оказался билетом домой. Друг к другу.
***
P.S. Кстати, истории о том, как семьи проходят через испытания, которые не рискнешь обсуждать с подругами, я публикую в нашем уютном уголке. Там все честно и без купюр. Заглядывайте сюда: [ссылка]