Часть 10. Глава 88
Военврач Соболев проснулся от привычного внутреннего сигнала, который срабатывал точнее будильника, но тело отказывалось двигаться. Катерина спала, прижавшись лбом к его плечу, одна рука лежала у него на груди. Дмитрий с нежностью смотрел, как слабый свет из окна ложится на её ресницы, на родинку у виска. Он знал каждую черту, каждую усталую складку у глаз. Он понимал и то, что через мгновение они исчезнут, сменившись профессиональной собранностью. Пока же позволил себе просто дышать в такт дыханию любимой женщины.
Она пошевелилась, не открывая глаз.
– Ты не спишь? – спросила шёпотом.
– Нет.
– Думаешь.
– Да.
– О чём?
– Да так… О нас.
Доктор Прошина вздохнула и провела ладонью по щеке Соболева.
– Перестань. Сегодня будет тяжёлый день. Тебе нужна ясная голова, а не мысли. И нечего ломать голову. Всё хорошо.
– Мои мысли всегда о тебе, – сказал он тихо. – Это не мешает.
– Мешает мне, – она открыла глаза и посмотрела на него прямо. Во взгляде Катерины не было утренней мягкости. Была та же сталь, что и в операционной. – Я вернулась не для того, чтобы ты снова начал бояться меня потерять. Я вернулась, чтобы работать. С тобой. И у нас снова, как и раньше, всё хорошо. А теперь будет ещё лучше.
Соболев кивнул. Она была права. Почти всегда. Он поднялся, и она тут же встала рядом. Молчание между ними изменилось – из интимного оно стало деловым, заряженным энергией предстоящего дня.
– Что ж, товарищ военврач, давай одеваться? – спросил Дмитрий, а потом, не удержавшись, притянул Катерину к себе и крепко поцеловал, прошептав ей в губы. – Я счастлив, что ты вернулась.
– Я тоже, – только и успела ответить она…
***
В хирургическом модуле их встретил Жигунов с папкой в руках. Его взгляд скользнул от Соболева к Прошиной, потом обратно, но вопросов, будучи по натуре своей человеком тактичным, задавать не стал. Да и зачем? На светящихся от счастья лицах коллег всё читалось без малейших усилий. Они снова вместе, муж и жена, пусть и не связанные официальными узами, но в данных обстоятельствах это не имело значения.
– Дима, докладываю. Полчаса назад поступили семеро. Двое тяжёлых. Один на столе, с перитонитом, пульс едва прощупывается. Ждёт вас, нужна помощь.
– Ты сам оперировал?
– Так точно. Сделал, что смог, но ситуация сложнее, чем показалось в начале.
– Почему нас не разбудил?
– Требовалось срочное вмешательство. К тому же вы с Катей…
Соболев недовольно покачал головой, прерывая дальнейшую фразу Гардемарина:
– Что сделал?
– Ушил перфорацию, но состояние критическое. Требуется ревизия.
Дмитрий уже надевал халат.
– Катя, будешь мне сегодня ассистировать. Денис, готовь второй набор для лапаротомии. Посмотрим, что ты там наваял, – в голосе Соболева ирония была минимальна, и Жигунов это знал.
Они быстро пошли по коридору. Дмитрий чувствовал присутствие Прошиной за спиной, как моральную опору, – ту самую, которой ему то время, пока её здесь не было, ему страшно не хватало. У дверей в предоперационную он остановился и обернулся.
– Ты готова?
Она не улыбнулась. Лицо её было чистым холстом, на который вот-вот лягут мазки крови и концентрации.
– Я всегда готова. С тобой.
– Работаем.
В операционной воздух был густым от напряжения. На столе лежал молодой солдат, лицо серо-землистого цвета. Анестезиолог Пал Палыч Романенко внимательно следил за показателями жизнедеятельности. Соболев подошёл, взглянул на разрез на животе – аккуратный, но недостаточный для полноценной ревизии.
– Денис, всё в норме. Но ты прав. Надо дальше. Расширяем, – сказал он спокойно. – Катя, ретракторы. Будем смотреть всё.
Она была уже на своём месте, инструменты в руках. Их взгляды встретились над операционным полем. Никаких лишних эмоций. Только два профессионала, входящие в знакомый, смертельно опасный танец.
Соболев углубил разрез. Внутри картина была хуже, чем ожидалось. Не одна, а две перфорации тонкой кишки, и одна из них, видимо, была упущена: у Жигунова не хватило времени, чтобы всем заняться: в одиночку с такими повреждениями не работают. Содержимое излилось в брюшную полость.
– Вторичный перитонит, – констатировал он. – Нужна интенсивная санация. Подай ирригатор с антисептиком. И готовь дренажные трубки. Будем оставлять на промывание.
Доктор Прошина работала беззвучно, предвосхищая указания старшего хирурга. Когда ему понадобился новый зажим, он лишь открыл ладонь, и она уже вкладывала рукоять ему в пальцы. Когда он искал взглядом источник капиллярного кровотечения, её пинцет уже указывал на сосуд.
– Температура падает, – тихо сказал Пал Палыч.
– Ускоряемся, – отозвался Соболев, но его руки не дрогнули. Он знал, что любая спешка сейчас – смерть. – Катя, шов на кишку, непрерывный. Я займусь брыжейкой.
– Уже делаю.
Они парили на грани, где жизнь солдата висела на тончайшей хирургической нити и на их абсолютном доверии друг к другу. Соболев чувствовал сосредоточенность Катерины, как своё собственное состояние. В этом деле они были одним целым. Не мужчиной и женщиной, не влюблёнными, а двумя частями единого механизма спасения.
Когда последний дренаж был установлен, а разрез ушит, Соболев отступил от стола. Спина ныла, в глазах стояла пелена от напряжения. Он снял перчатки, скомкал их.
– Отходим. Следующий.
Катерина, вытирая лоб тыльной стороной ладони, кивнула. Она была бледна, но глаза горели. Они вышли в коридор, и Дмитрий, глядя на неё, сказал искренне:
– Спасибо. Ты умница.
– Не за что, – ответила она так же просто. – Стараюсь.
Они прошли к умывальникам. Вода была холодной, почти ледяной. Наспех восстановленная система отопления порой не справлялась с обеспечением госпиталя. Как ВРИО начальника, Соболев уже устал ругаться со строителями, требуя от них достижения необходимых нормативов. Те то ли старались не слишком усердно, то ли знаний и опыта не хватало, но периодически вместо горячей в кранах была лишь тёплая вода. «Ничего, вернётся Романцов, он вас всех на уши поставит», – ворчал Дмитрий, которому вся эта начальственная возня надоела по самое не хочу.
Он намыливал руки, глядя на отражение Кати в зеркале. Она делала то же самое. Никаких прикосновений, никаких нежных слов. Но в этом молчаливом ритуале было больше близости, чем в тысяче признаний. Они смывали с себя кровь и усталость, чтобы через пять минут сделать всё снова. Вместе. Это придавало Соболеву сил.
Когда дверь операционной закрылась за увозимой каталкой, Дмитрий прислонился к прохладной стене, дав телу краткую передышку. Его руки в предплечьях немного гудели от длительного напряжения. Он видел, как Катерина, сняв маску, провела ладонью по лицу, оставляя бледную полосу на покрасневшей коже. Их взгляды встретились в усталом, глубоком понимании. Они выиграли этот раунд. Но день только начинался.
– Чай, – сказала она, и это звучало не как предложение, а как медицинская необходимость.
Военврач кивнул, оттолкнувшись от стены. В тесной ординаторской, пока появилось время для передышки, налили себе по бокалу, опустили в кипяток заварочные пакетики. Пили молча, стоя у окна, за которым медленно светало. Горячая жидкость обжигала горло, возвращая ощущение реальности.
– Два часа, – сказал Соболев, глядя на часы. – До следующего планового обхода. Ты должна отдохнуть.
– Ты тоже, – парировала Прошина, но не спорила.
Они оба знали, что «отдых» – это двадцать минут сидя в ординаторской с закрытыми глазами. Но этого времени у них не оказалось. Старшая медсестра Галина Николаевна сообщила, что поступил новый «трёхсотый».
Им, как прочитал Соболев в сопроводительном листе, был рядовой Иван Петренко, двадцати лет от роду, с высокоэнергетическим осколочным ранением голени. Его привезли из медицинской роты только через трое суток, когда позволила обстановка, и это промедление висело на ноге темным, зловещим ореолом. Несмотря на тугие, пропитанные сукровицей и гноем повязки, запах стоял сладковато-гнилостный, несуетный – запах начинающейся газовой гангрены.
Петракова встретила Соболева встревоженным взглядом:
– Дмитрий Михайлович, похоже, там нехорошо. Края синюшные, пузыри…
Хирург молча откинул угол бинта. Картина была однозначно тяжёлой. Обширный, рваный дефект мягких тканей размером с ладонь обнажал повреждённую большеберцовую кость. Мышцы вокруг имели тусклый, «варёный» вид, характерный для некроза. Начинающийся отёк и те самые пузыри с сукровичным содержимым подтверждали худшие опасения.
– Несвоевременная эвакуация и недостаточный дренаж, – тихо, но отчётливо проговорила Катерина, уже стоя рядом. Её глаза, мгновение назад прикрытые усталостью, теперь с холодной ясностью анализировали каждую деталь. – Анаэробная флора. Высокий риск газовой гангрены.
Соболев кивнул, ощущая знакомый холодок в животе. Это был вызов другого рода. Не молниеносная борьба с кровотечением, а методичная, изматывающая битва на истощение с невидимым врагом – инфекцией.
– Обширный дефект мягких тканей и оскольчатый перелом большеберцовой кости, – констатировал он, обращаясь больше к себе. – Нужна радикальная ПХО. Всё нежизнеспособное – долой. Каждый сантиметр.
– Иначе некроз пойдёт выше, – добавила Прошина, и в её голосе не было страха, только жёсткая логика. – И тогда вопрос будет не о сохранении конечности, а о сохранении жизни. Ампутация на уровне бедра.
Эти слова висели в воздухе операционной, когда они начали готовиться. На кону была не просто нога, а судьба двадцатилетнего парня. Инвалидность или шанс вернуться к относительно полноценной жизни.
Работа была долгой, изнурительной и требовала не силы, но бесконечного терпения и ювелирной точности. Под ярким светом рефлекторов Соболев приступил к самой грубой части: удалению мелких костных осколков, не подлежащих восстановлению, и предварительной сборке крупных отломков. Звук хирургической пилы и костных кусачек наполнял комнату. Он работал быстро, но без суеты, зная, что каждый лишний момент – это время для распространения инфекции.
Тем временем Катерина взяла на себя кропотливейшую задачу – иссечение некротизированных тканей. Взяв скальпель, она начала свою работу. Её движения были медленными, почти медитативными, но невероятно точными. Она, как скульптор, чувствовала разницу между отёчной, но ещё живой тканью и той, что уже потеряла жизнеспособность – по цвету, по консистенции, по реакции на лёгкое натяжение. Каждый миллиметр отмершей мышцы, каждый участок потемневшей фасции аккуратно отделялся и удалялся. Она промывала рану струями антисептического раствора, снова и снова оценивая результат.
– Катя, ты как? – спросил Соболев через час этой титанической работы, чувствуя, как тяжесть усталости начинает давить и на его собственные веки.
– Нормально, – ответила она, не отрывая взгляда от раны. Голос был ровным, но сосредоточенным. – Только свет порче, пожалуйста. Здесь, у медиальной лодыжки, граница нечёткая.
Они работали в почти полной тишине, нарушаемой лишь ровным гулом аспиратора, высасывающего кровь и растворы, да редким, точным звоном инструмента. Соболев, закончив с костью, приступил к наложению аппарата внешней фиксации – стальной конструкции, которая, как экзоскелет, скрепит отломки извне, позволяя обрабатывать рану. Винты, штанги, ключи – его мир сузился до этой сложной механической головоломки.
Когда он закончил, откинулся и увидел, что Катерина завершает последние штрихи. Рана, ещё час назад представлявшая собой пугающую картину разрушения, теперь выглядела… чистой. Глубокой, огромной, но чистой. Были видны жизнеспособные, розовеющие мышцы. Она оставила рану открытой – закрывать её наглухо при таком загрязнении было бы преступлением. Теперь предстояла борьба антибиотиками и ежедневные перевязки.
– Все, – наконец сказала она, откладывая инструмент и выпрямляя спину с тихим стоном. – Чисто. Насколько это возможно.
Соболев взглянул на часы. Прошло почти три часа.
– Да, – выдохнул он. – Теперь дело за временем, антибиотиками и его собственными силами. – Он посмотрел на бледное лицо любимой, на руки, которые она бессознательно разминала. – Ты спасла ему ногу сегодня, Катя. Это была… ювелирная работа. Истинно ювелирная.
Она не ответила, лишь слегка кивнула, отводя взгляд к уже спящему под наркозом бойцу. Но в глубине её усталых, запавших глаз на мгновение промелькнуло нечто большее, чем просто удовлетворение от хорошо выполненной задачи. Промелькнуло тихое, горькое торжество жизни над тленом, которое они вдвоём, как команда, только что совершили. Она спасла ногу. Дали человеку шанс. В этом аду это была единственная валюта, которая имела значение.
После операции на голени, когда дренажи были установлены и рана оставлена открытой под стерильной салфеткой с антисептиком, наступила короткая, тягучая пауза. Не тишина – в госпитале таковой не бывало почти никогда – а временное затишье в их личном круговороте событий. Соболев и Прошина стояли в ординаторской, пили третью за день кружку остывшего чая, чувствуя, как усталость свинцом оседает в костях.
– Его нога... Шанс есть? – спросила Катерина, глядя в стену, но видя, наверное, ту самую рану.
– Пятьдесят на пятьдесят, – ответил Соболев без прикрас. – Зависит от того, как пойдёт грануляция и справимся ли с инфекцией. Ты сделала все, что возможно. Больше – никак.
Дмитрий видел, как она кивнула, принимая эту неопределённость как часть работы. Их разговор был прерван быстрыми шагами в коридоре. В дверь почти вбежал молоденький санитар, его лицо было бледным.
– Товарищ майор! Срочно в приёмный покой! Привезли сержанта... Голова.
Все остальное – усталость, чай, невысказанные мысли – было отброшено в мгновение ока. Хирурги двинулись быстрым шагом, уже на ходу настраиваясь на новую, иную частоту. Ранения головы были особым вызовом. Здесь счёт обычно шёл на минуты, а цена ошибки измерялась не ампутацией, а личностью, сознанием, самой человеческой сущностью.
В приёмном покое царило сдержанное напряжение. На носилках лежал сержант лет тридцати, в сознании, но его взгляд был затуманенным, не фокусирующимся. Левый глаз и верхняя часть скулы скрыты под массивной, пропитанной алым повязкой. Рядом стоял взволнованный капитан, сопровождавший бойца.