Виктор проснулся от того, что в висках настойчиво стучала тяжёлая, тупая боль — последствие не то вчерашнего нервного перенапряжения, не то плохого сна, в котором он всё никак не мог отмыть руки от чего-то липкого и тёмного. В квартире стояла непривычная, звенящая тишина, какая бывает только в домах, где все уже разбежались по своим делам, оставив за собой лишь запах дешёвого чая и едва уловимый аромат лака для волос, которым Ольга заливала свою «халу» перед выходом.
Он сел на кровати, опустив босые ноги на холодный, кое-где вздувшийся линолеум. Взглянул на будильник «Слава» — половина одиннадцатого. Олеся давно в школе, Ольга на смене в своём управлении. На кухонном столе обнаружилась записка, придавленная пустой стеклянной сахарницей: «Суп в холодильнике, хлеб купи. Посмотри кран, Витя, опять капает!»
Виктор смял бумажку, ощущая пальцами шершавость дешёвой тетрадной бумаги, и швырнул её в мусорное ведро под раковиной. Какой кран? Какие супы? В голове, как заезженная кассета в старом «Маяке», крутились кадры вчерашней ночи. Темнота свалки, пар из ртов, глухие удары железа о плоть и то, что осталось лежать в грязи. Он сунул голову под струю ледяной воды прямо в мойке, фыркая и отдуваясь. Вода была ржавой, пахла хлоркой и старыми трубами, но она немного привела его в чувство.
Нужно было куда-то деться. Стены квартиры давили, казались слишком тонкими, будто соседи за стеной могли подслушать его мысли. Он долго и бесцельно послонялся по комнатам, поправил сползающую скатерть, зачем-то открыл и закрыл шкаф с посудой, глядя на одинокую чехословацкую вазу, которую берегли для праздников. В конце концов, натянул поношенную кожаную куртку — предмет гордости и символ относительного достатка, — сунул в карман пачку «L&M» и вышел вон.
На базе стоял привычный гул. Мужики в замасленных ватниках лениво переругивались у открытых капотов «КамАЗов», пахло соляркой, горелым маслом и чем-то безнадёжным. Виктор зашёл в бокс, поздоровался с Михалычем — старым механиком, который, казалось, состоял на четверть из мазута и на три четверти из чистого спирта.
— О, Витёк, — Михалыч вытер руки о ветошь, которая была чернее самой ночи. — Ты чего сегодня не в духе? Рожа — краше в гроб кладут. Опять с Ольгой цапнулся? — Да нет, Михалыч, не выспался просто, — Виктор присел на низкую скамейку, сколоченную из каких-то ящиков. — Как там мой «конь»? — Стоит твой конь. Стартер барахлит, надо перебирать. Да ты не дёргайся, сделаем. Сейчас вон Пашка запчасти привезёт с рынка, и зашаманим. Ты лучше скажи, слыхал чего? На рынке утром говорят, пацаны «бригадные» вчера где-то встряли. Тишина в городе подозрительная.
Виктор почувствовал, как внутри всё сжалось, но лицо удержал. — Не слышал. Я вчера рано лёг. Чего там, опять стреляли? — Да хрен их знает, — Михалыч махнул рукой и потянулся за папиросой. — Говорят, на окраине шорох был. Ладно, не наше это дело. Нам баранку крутить, пока не сдохнем.
Виктор пробыл на базе часа три. Он копался в каких-то накладных, делал вид, что страшно увлечён инвентаризацией запчастей в дальнем ангаре, но на самом деле просто прятался. Здесь, среди привычного железа и грубых мужицких разговоров, было легче дышать. Но время шло, и нужно было возвращаться в мир, где нет спасительного запаха солярки.
Домой он шёл дворами. Городок в девяностые выглядел неуютно: облезлые качели, серые кучи неубранного снега, который перемешался с грязью, киоски «Союзпечати», переделанные под продажу сомнительного пойла и «Сникерсов». У самого подъезда его настиг голос, от которого по спине пробежали мурашки.
— Витька! Витя, постой! — баба Нюра, соседка из сорок второй, почти бежала к нему, насколько ей позволяли старые ноги в войлочных ботах «прощай, молодость». Лицо у неё было бледное, глаза за толстыми стёклами очков казались огромными и испуганными. Она схватила его за рукав куртки своими сухими пальцами. — Ой, беда, Витенька… К тебе милиция приходила!
В этот момент мир вокруг Виктора на мгновение замер. Звук проезжающего мимо автобуса пропал, крики детей на площадке стали глухими. «Всё, — пронеслось в голове, как короткое замыкание. — Нашли. Тела нашли. Кто-то видел машину. Или кто-то из пацанов сдал». Холодная капля пота, зародившись где-то под волосами, медленно поползла по позвоночнику.
— Какая милиция, тёть Нюр? — он постарался, чтобы голос звучал ровно, но вышло как-то хрипло, надтреснуто. — Может, по ошибке? Или к Кольке из тридцатой? — Да какой Колька! — старушка затрясла головой, и её пуховый платок сполз на плечи. — К тебе! Прямо в дверь стучали, да так громко, я думала — вынесут. Я в глазок смотрела, а потом вышла, грешным делом… Думала, может, случилось что, газ почуяли или ещё чего. А там — Баранов, участковый наш. И ещё один, в сером пальто, злой такой, глазами зырк-зырк.
Виктор сглотнул. Сердце колотилось в рёбра так, что, казалось, сейчас проломит грудную клетку. — И что Баранов? Что он спрашивал? — Спрашивал, где ты. Дома ли Ольга, где дочка. Я говорю: «Юрочка, да не знаю я, Витя с утра ушёл, Ольга на работе». А он такой сумрачный, говорит: «Как придёт — пусть немедленно в опорный пункт дует. Дело есть, серьёзное». Витенька, ты уж не обессудь, я правду сказала… Неужто ты во что вляпался? Сейчас ведь время такое, не ровен час…
— Нормально всё, тёть Нюр, — перебил её Виктор, чувствуя, как немеют кончики пальцев. — Наверное, по базе что-то. Проверки у нас там начались, бензин списывают, вот и дёргают. — Ой, дай-то Бог, дай-то Бог… — запричитала бабка, но взгляд её оставался недоверчивым. — Ты сходи, Витя. Не зли их. У них ведь сейчас разговор короткий.
Виктор развернулся и пошёл прочь от дома. Ноги сами несли его в сторону улицы Ленина, где в цокольном этаже хрущёвки располагался опорный пункт. В голове лихорадочно выстраивалась линия обороны. «Алиби. Нужно алиби. Вечер… Вечер я провёл с мужиками. Нет, мужиков нельзя подставлять. С Ольгой? Она спала. Сказать, что был в гараже? Да, в гараже. Ковырялся в движке. Кто видел? Никто не видел, поздно было. А если свидетели? Тот парень у забора… Видел он меня или только машину?»
Он шёл, не замечая прохожих, едва не врезался в палатку, где торговали китайскими пуховиками. Мысли метались, как крысы в запертом подвале. Перед глазами стояли лица тех отморозков. Они ведь сами напросились. Сами. Но закону на это плевать. В девяностые закон работал странно: либо ты платишь, либо ты сидишь. А платить Виктору было нечем.
До опорного пункта оставалось всего ничего. Дорога заняла минут двадцать, хотя ему казалось, что он шёл целую вечность. Он остановился за углом, вытащил сигарету, но руки так дрожали, что он не с первого раза попал спичкой по коробку. — Спокойно, — прошептал он сам себе, вдыхая едкий дым. — Не дергайся. Если бы хотели взять — взяли бы на базе. Или дома поджидали. Раз вызывают — значит, есть вопросы. Значит, прямых улик нет.
Баранов курил на крыльце, привалившись плечом к облупленной двери. На нём был форменный китель, расстёгнутый сверху, и фуражка, сдвинутая на затылок. Увидев Виктора, Юрка вдруг встрепенулся, бросил окурок в урну и чуть ли не бегом направился к нему.
Виктор невольно сжал кулаки в карманах. Сердце сделало кульбит и замерло где-то в горле. «Всё. Сейчас заломит руки. Сейчас скажет: «Виктор Николаевич, пройдёмте для опознания». — Витька! — крикнул Баранов, не доходя пяти шагов. — Ну ты где бродишь? Я к тебе три раза за утро заезжал!
— Здорово, Юр, — Виктор выдавил из себя подобие улыбки, которая больше походила на судорогу. — Да на базе я, где ж мне ещё быть? Михалыч стартер просил помочь перебрать, застрял там в мазуте. Соседка говорит — ты меня чуть ли не с собаками ищешь. Случилось чего?
Баранов остановился перед ним, тяжело дыша. На его лице не было триумфа следователя, поймавшего опасного преступника. Там была… ярость? Раздражение? — Случилось? — Юрка почти прошипел это слово, озираясь по сторонам. — Случилось, Витя! Ты мне скажи, ты отец или ты так, для мебели в квартире стоишь? Виктор моргнул. В голове на секунду возник вакуум. — В смысле? При чём тут…
— При том! — Баранов схватил его за локоть и потянул в сторону от входа, в тень чахлых акаций. — На твою Олесю жалоба поступила! Из четвёртого гастронома! Ты вообще знаешь, чем твоя дочь после школы занимается? С какими шалавами она по городу шляется?
Напряжение, которое последние полчаса выкручивало Виктору суставы, вдруг лопнуло, как перетянутая струна. Облегчение было таким мощным, что у него подкосились колени. Он едва не рассмеялся — истерически, в голос, — но вовремя взял себя в руки. — Олеся? В гастрономе? Юр, ты чего… Она ж тихая у нас. Уроки, музыкалка… — Ага, музыкалка! — Баранов сплюнул. — Скрипачка, блин. Мне директор магазина, тёть Валя — ты её знаешь, такая мощная баба в халате, — сегодня утром все уши прожужжала. На прошлой неделе твоя красавица с двумя подружками вынесла товара на триста рублей! Триста рублей, Витя! Это ж, считай, две моих зарплаты чистыми!
Виктор стоял, глядя на пуговицу на кителе Баранова, и чувствовал, как внутри всё заполняет тёплая, липкая радость. Его не забирают за трупы. Его отчитывают за мелкую кражу. Это было настолько нелепо и мелко по сравнению с тем, что он ожидал, что он даже не сразу нашелся, что ответить. — Что… что они взяли-то? — наконец выдавил он.
— Да хрень всякую! — Юрка начал загибать пальцы. — Шоколадки эти импортные, «Сникерсы»-«Марсы», колготки в сеточку — тьфу, срам какой! — и бутылку ликёра «Амаретто». Помнишь, дефицит был, а сейчас на каждом углу? Вот они её и прихватили. Продавщица их на выходе приметила, пакет порвался, всё посыпалось. Девки — врассыпную. Тех двоих не узнали, а твою Олеську тёть Валя как облупленную знает. Она ж у них там каждый день трётся, жвачки покупает.
Виктор потер лицо ладонями. Теперь ему нужно было играть роль разгневанного отца. — Вот же… паразитка. Юр, я даже не знал. Честное слово. Мы ей и на карманные даём, и вроде не бедствуем… — Да при чём тут «бедствуем»! — Баранов понизил голос до шепота. — Это ж кураж у них такой сейчас. Клептомания, мать её за ногу. Витя, я к тебе пришёл не как мент, а как человек. Мы ж в одну школу ходили. Я дело не регистрировал пока. Но тёть Валя орет — либо деньги верните, либо она заявление пишет. А если она напишет — это всё. Постановка на учёт в детскую комнату, характеристика в школу… Ты понимаешь, что это клеймо на всю жизнь?
— Юр, я всё верну. Завтра же. Нет, сегодня! — Виктор закивал. — И с ней поговорю так, что она про этот гастроном забудет, как про страшный сон. Всыплю ей по первое число. — Ты уж всыпь, — Баранов немного остыл и вытащил из кармана мятую пачку «Примы». — А то ведь до колонии один шаг. Сегодня шоколадка, завтра — кошелёк, а послезавтра она к бандюкам в машину прыгнет. Ты посмотри, что в городе творится. Молодежь же с ума сошла. Все хотят «Бригаду» и сладкую жизнь.
Они закурили. Виктор жадно вдыхал дым, чувствуя, как мир постепенно возвращается в нормальное русло. — Спасибо тебе, Юр. Серьёзно. Я твой должник. — Да ладно, — отмахнулся участковый. — Должник… Свои люди. Ты просто приглядывай за ней. А то родители всегда последними узнают, когда дети в д….о влетают.
Баранов затянулся, глядя на пустую улицу. Лицо его снова стало серым и усталым. — И так тошно, Витя. В отделе завал. Наверху все на ушах стоят. Слыхал, небось? На свалке сегодня, на окраине, которая за промзоной, — бомжи и спозаранку «подарочек» нашли. Пять трупов. Виктор замер с сигаретой у самого рта. Пепел упал на его кожаную куртку, но он этого не заметил. — Пять? — переспросил он шепотом.
— Пять, — Баранов горестно вздохнул. — Все молодые, крепкие. Изуродованы так, что смотреть тошно. Видать, вчера ночью их там приложили. И, судя по всему, не из волынок работали, а чем-то тяжёлым. Арматура, монтировки… Зверьё, честное слово. Виктор почувствовал, как во рту пересохло. — И кто они? Местные? — Похоже, что нет. Сейчас пробиваем по базам. Судя по наколкам и шмоткам — заезжие гастролёры из областных. Наверное, территорию не поделили или долг какой. Вздохнул Юрка так тяжко, будто это он сам эти тела на себе тащил. — Скорее всего, это «глухарь», Витя. Погибли бандосы от рук себе подобных в ходе какой-нибудь криминальной разборки. Кто там свидетелей найдет? Свалка, ночь, мороз. Собаки да бичи всё затоптали, пока наши приехали. В карманах, по крайней мере, у трупаков пусто, все выгребли…
Виктор сглотнул ком в горле. Он старался смотреть Баранову в глаза, подражая обычному обывательскому любопытству. — А подозреваемые? Неужто вообще никаких зацепок? — Да какие там зацепки… — Баранов махнул рукой. — Ищем, конечно. Связи пробиваем, кто в городе в последние дни светился из чужих. Но я тебе по секрету скажу: начальство особо рыть не будет. Одни псы других погрызли — городу спокойнее. Главное, чтоб стрельбы на улицах не было, а что они там на свалках друг с другом делают — дело десятое. Бумаг только гора, списывать это всё…
Юрка затушил сигарету о подошву ботинка и поежился. — Ладно, пошёл я. Еще протокол осмотра переписывать, эксперты там чего-то намудрили. Ты заходи, если что. И про Олеську не забудь! — Не забуду, Юр. Сегодня же займусь.
Виктор шел домой, и каждый шаг давался ему с трудом, будто к ногам привязали по гире. Слова Баранова крутились в голове: «Пять трупов… Изуродованы… Скорее всего — глухарь». С одной стороны, это была победа. Милиция списала всё на бандитские разборки. Искать будут «чужих», будут трясти притоны и вокзалы, а не базу, где простые мужики-водилы вкалывают за копейки.
Но с другой стороны… Пять человек. Это ведь не просто цифра в отчёте. Это люди, у которых тоже были отцы, матери, может, такие же дочки, как Олеся. И убили их они. Он, Саныч, Пашка… Виктор остановился у ларька, купил бутылку водки — самую дешёвую, с кривой этикеткой. Ему нужно было выпить. Не для того, чтобы отпраздновать, а чтобы заглушить этот внезапный, ледяной страх, который теперь всегда будет с ним.
Получается, это просто вопрос времени? А если кто-то из своих проговорится? Пашка — молодой, горячий, может по пьяни в компании ляпнуть лишнего. Или Саныч… Саныч-то кремень, но у него жена любопытная, всё из него вытянет. Он представил, как в один прекрасный день Баранов придёт к нему уже не с претензиями по поводу шоколадок, а с ордером. И на этот раз на крыльце не будет дружеского перекура.
«Я их всех подставил, — думал Виктор, открывая дверь в подъезд. — Всех мужиков подставил под расстрельную статью». В девяностые за такое не миловали. Если всплывет, что это была не «разборка», а самосуд работяг — их раздавят. Раздавят демонстративно, чтобы другим неповадно было мешать «серьезным людям» делать свои дела.
В квартире было темно. Из комнаты доносился звук работающего телевизора — Олеся вернулась и, как ни в чем не бывало, смотрела какие-то клипы. Виктор поставил водку на стол, сел на табурет и уставился в окно. На город опускалась ночь — холодная, равнодушная, скрывающая в своих тенях и грехи отцов, и маленькие кражи детей.
Он знал, что сейчас войдет в комнату, накричит на дочь, будет требовать ответа за те несчастные триста рублей. Будет играть роль правильного гражданина и заботливого родителя. И это будет самой большой ложью в его жизни…