Впереди показался стационарный пост ГАИ — печально известный в городе «стакан». Бетонная коробка с мутными стеклами, окруженная ореолом желтого фонарного света. Обычно здесь дежурили сонные лейтенанты, которым было лень даже жезлом махнуть, но сегодня удача, похоже, решила испытать их на прочность в последний раз.
Инспектор в мешковатой форме с портупеей шагнул на проезжую часть. Полосатая палка в его руке описала дугу, указывая на обочину.
— Твою ж мать… — выдохнул Лом.
В салоне повисла тишина. Виктор дернулся, будто его ударили током. Взгляд метнулся назад. Там, на полу, прикрытый какой-то ветошью, лежал топор. Лезвие они, конечно, обтерли, но если гаишник посветит фонариком или, не дай бог, попросит открыть багажник, где валялась грязная одежда…
— Спокойно, — процедил Лом, хотя у самого на лбу выступила испарина. — Сиди тихо. Ты пьяный. Понял? Ты в дрова. Я все разрулю.
«Жигули» скрипнули тормозами и замерли у обочины. Виктор чувствовал, как сердце колотится где-то в горле, мешая дышать. Он закрыл глаза и откинул голову назад, стараясь изобразить пьяный угар, хотя изображать особо и не требовалось — его мутило по-настоящему.
Стекло водительской двери поползло вниз. В салон ворвался холодный ночной воздух, смешанный с запахом сырости.
— Старший лейтенант Петренко, — гаишник наклонился к окну, обдав их запахом дешевого одеколона и лука. — Документики предъявляем.
Лом натянул на лицо самую простодушную и виноватую улыбку, на которую был способен.
— Командир, доброй ночи! Случилось чего? Мы вроде не нарушали, тихонько крадемся…
— Операция «Перехват», — буркнул лейтенант, не принимая игры. Его цепкие глазки бегали по салону. Он посветил фонариком на Лома, потом луч скользнул на Виктора.
Виктор зажмурился от яркого света, лицо его перекосилось. Выглядел он жутко: бледный, с серыми тенями под глазами, в грязной куртке.
— Пассажир чего такой? — голос гаишника стал жестче. Рука инстинктивно легла на кобуру. — Больной, что ли?
Лом перегнулся через руль, загораживая Виктора плечом, и доверительно зашептал.
— Да какое там больной, командир… Горе у мужика. Жена, стерва, из дома выгнала. Ну, мы с ним и… того. Перебрал он. Лишку хватил, аж ноги не держат. Вот, везу его к теще, от греха подальше, пока он дров не наломал. Сами понимаете, дело житейское.
Гаишник поморщился, принюхиваясь. В машине действительно пахло смесью алкоголя, табака и чего-то еще — резкого, неприятного, похожего на гарь.
— А багажник чего просел? — не унимался лейтенант. — Кирпичи возите по ночам?
Сердце Виктора пропустило удар. Он почувствовал, как холодный пот потек по спине. Если сейчас заставят открыть багажник — это конец. Тюрьма. И не просто тюрьма, а вышка или пожизненное, учитывая, что они натворили на свалке. Арматура там, завернутая в промасленную тряпку, была тем самым билетом в один конец.
Лом не дрогнул. Он полез в нагрудный карман, достал документы, а вместе с ними ловко выудил две смятые купюры. Небрежно, но так, чтобы гаишник увидел, он прижал деньги пальцем к правам.
— Инструмент там, начальник. Мы ж с базы едем, с ремонта. У меня в багажнике полдвижка от «КамАЗа» и домкрат грузовой. Сам знаешь, какое сейчас время — все с собой возить приходится, а то сопрут.
Гаишник скосил глаза на деньги. Сумма была неплохая — на пару дней сытой жизни хватит. Он хмыкнул, взвешивая в уме риски. Возиться с оформлением пьяного, досматривать грязную машину, писать протоколы… А тут живые деньги.
— Ладно, — лейтенант ловким движением смахнул купюры себе в ладонь, вернув права. — Валите. Только аккуратно, асфальт мокрый. И дружка своего умой, а то смотреть страшно. На покойника похож.
— Спасибо, командир! Дай бог здоровья! — Лом торопливо закивал и начал крутить ручку стеклоподъемника.
Как только полосатая палка махнула, разрешая проезд, и «Жигули» тронулись с места, Лом с шумом выдохнул.
— С..а… — прошипел он, вытирая рукавом взмокший лоб. — Я думал, все. Приехали.
Виктор открыл глаза. Руки у него тряслись так, что он сцепил их в замок, чтобы не было видно.
— Пронесло, — хрипло выдавил он.
— Пронесло, — эхом отозвался Лом. — Теперь точно пронесло.
***
Гараж транспортной базы встретил их гулким эхом и запахом солярки. Огромные металлические ворота лязгнули, отсекая их от внешнего мира, от ночной улицы, от ментов и законов.
«КамАЗ» уже стоял над смотровой ямой. Борода, заглушив мотор, спрыгнул на бетонный пол. Следом из кабины вывалились Митяй и Артур. Никто не проронил ни слова. Все движения были скупыми и быстрыми, как у слаженной диверсионной группы.
Лом загнал «шестерку» в соседний бокс.
— Давайте, мужики, шевелитесь, — негромко, но властно скомандовал Борода. — Пока не отмоем — никто не расходится.
Саня и Артур уже разматывали длинные черные шланги. Зашумела вода под напором. Ледяная струя ударила в борт прицепа, смывая дорожную грязь. Но мыли не снаружи — мыли внутри. Артур забрался в кузов с жесткой щеткой. Вода, стекающая в сливную решетку, была мутной, темной. Виктор стоял и смотрел на этот поток. Ему казалось, что вода должна быть красной, но она была просто грязной. Смесь пыли, земли и того, что осталось от подонков.
Виктор подошел к багажнику «Жигулей». Достал ту самую арматуру. Тяжелый кусок рифленого железа лежал в руке привычно, будто врос в ладонь. Он хотел забрать ее. Зачем? Он и сам не знал. Может, чтобы быть уверенным, что она исчезнет.
— Оставь, — рядом возник Борода.
Он мягко, но настойчиво забрал железяку из рук Виктора.
— Куда ты ее? — спросил Виктор.
— В лом, — кивнул Борода в дальний темный угол цеха, где горой был навален ржавый металлолом: старые рессоры, коленвалы, трубы. — Туда кину, через неделю под пресс уйдет. Ни одна ищейка не найдет. А если и найдет — железяка и железяка. Мало ли на базе арматуры?
Виктор кивнул. Борода подошел к старой печке-буржуйке, которая стояла в углу и грела этот огромный ангар в зимние смены. Открыл чугунную дверцу. Внутри тлели угли.
— Давай сюда все, — скомандовал он. — Переодевайтесь.
В огненное жерло полетели тряпки, которыми вытирали руки, старые перчатки, какая-то ветошь из багажника. Огонь жадно лизнул промасленную ткань, загудел, выплевывая черный дым в вытяжную трубу. Виктор смотрел на пламя. Ему хотелось сунуть туда руки, чтобы огонь выжег это ощущение липкой грязи, которое не проходило.
Топор Лом старательно протирал растворителем. Едкий химический запах перебил вонь гари.
— Чисто, — сказал Лом, осматривая лезвие на свет тусклой лампочки. — Как новый. Хоть дрова коли, хоть мясо руби.
От этих слов Виктора передернуло.
Через двадцать минут все было кончено. Фура сияла чистотой, «Жигули» стояли скромно в углу, пол был залит водой, смывшей все следы. Гараж выглядел как обычно в конце рабочей смены.
***
В каморке было накурено так, что хоть топор вешай. Под потолком жужжала одинокая муха, чудом выжившая в ноябре. Борода смахнул со стола крошки и поставил в центр бутылку спирта «Рояль». Знакомая до боли этикетка с золотыми буквами. Рядом выстроились граненые стаканы, разномастные кружки — что нашлось. Он плеснул спирта, на глаз разбавил водой из графина. Разлил всем поровну.
Мужики стояли вокруг стола. Лица у всех были серые, осунувшиеся. Глаза прятали. Только сейчас, когда все закончилось, до них начал доходить ужас произошедшего. Но и облегчение тоже.
Борода поднял свой стакан. Он не стал говорить тостов «за здоровье» или «за удачу». Он обвел всех тяжелым взглядом из-под густых бровей.
— Значит так, мужики, — голос его был твердым, как гравий. — Слушайте внимательно. Этого вечера не было.
Он сделал паузу, давая словам осесть в головах.
— Мы сегодня весь вечер с коробкой передач шоркались. Вон, на «КамАЗе». Заело вторую скорость, пришлось скидывать. Провозились до ночи, устали как черти. Потом сели, выпили по сто грамм за окончание ремонта. Всё. Никакой свалки. Никаких пацанов. Мы никого не видели, никого не знаем.
Виктор поднял глаза на Бороду. В них была немая благодарность. Эти люди пошли за него в ад. Рискнули всем — свободой, жизнью, семьями просто потому, что так было надо. Потому что справедливости в этом городе больше искать было негде.
— Поняли? — спросил Борода.
— Поняли, — глухо отозвался Саня.
— Могила, — кивнул Артур.
Виктор взял свой стакан. Рука все еще дрожала, жидкость плескалась, но он поднес стакан к губам.
— Спасибо, мужики, — тихо сказал он. — Я… я век не забуду.
— Пей, — коротко бросил Лом.
Они выпили залпом, не чокаясь. Обжигающая жидкость пролилась в горло, вышибая слезы. Спирт был дрянной, отдавал резиной, но он моментально ударил в голову, притупляя острые углы реальности. Тепло разлилось по желудку, немного уняв дрожь.
Виктор поставил пустой стакан на стол с глухим стуком.
— Я пойду, — сказал он.
— Давай подброшу, — предложил Лом. — Ты еле на ногах стоишь.
— Нет, — Виктор покачал головой. — Мне пройтись надо. Воздухом подышать. Тут недалеко.
Он пожал каждому руку. Рукопожатия были крепкими, сухими, мужскими. Это был не просто знак прощания — это была печать на их общем договоре молчания. Клятва, скрепленная не на бумаге, а на крови тех ублюдков.
Виктор вышел из душной каптерки в холодный цех, а оттуда — через маленькую дверь в воротах — в ночной город.
***
Виктор шел медленно, глубоко вдыхая морозный воздух. Ему нужно было выветрить из себя запах гаража, спирта и ржавчины. Он смотрел на привычные пятиэтажки, на темные окна, за которыми спали люди. Обычные люди, с их обычными проблемами: где достать денег, чем кормить детей, что посмотреть по телевизору. Еще вчера он был таким же. Еще позавчера его самой большой проблемой была задержка зарплаты.
А теперь он шел по улице и чувствовал себя подлецом. Он перешел черту. Там, на свалке, когда он бил арматурой человека (пусть и подонка, но человека), что-то в нем сломалось. Или, наоборот, закалилось? Он не знал. Знал только одно: пути назад нет. И если вдруг придется, он за содеянное ответит.
Лампочка на первом этаже была разбита, пришлось подниматься на ощупь, считая ступени. Виктор остановился перед своей дверью. Обитая коричневым дерматином, с торчащими гвоздиками по краям, она казалась ему сейчас вратами в другой мир. В мир, где он был просто отцом и мужем, а не убийцей и мстителем.
Он долго стоял, не решаясь вставить ключ в замок. Поднес руки к лицу, пытаясь рассмотреть их в скудном свете, пробивающемся с лестничной площадки выше. Чистые. Ссадины есть, мазут под ногтями есть, но крови нет.
— Ты все сделал правильно, — сказал он себе. — Ты защитил семью. Ты отец.
Щелкнул замок. В квартире было тихо. Из спальни падал полоской свет ночника.
— Витя? — голос жены прозвучал тревожно и сразу, будто она сидела и ждала его прямо у двери.
Она вышла в коридор, кутаясь в старый вязаный кардиган. Лицо у нее было заплаканное, глаза красные. Она вглядывалась в него, пытаясь прочитать что-то на его лице.
— Где ты был? — спросила она шепотом. — Время третий час. Я с ума схожу. Думала… думала, с тобой что-то случилось.
Виктор начал стягивать ботинки.
— Да машина Сани встала на трассе, — солгал он. — У Бороды на фуре коробка полетела. Пришлось возиться. Пока доехали, пока починили, пока до базы дотянули… Устал как собака.
Жена подошла ближе, принюхалась.
— Ты пил?
— Сто грамм с усталости, — кивнул Виктор. — Руки в мазуте, спина отваливается. Прости, Оль. Не мог предупредить.
— Есть будешь? — спросила она, смирившись. — Борщ на плите.
— Нет, — Виктор покачал головой. От одной мысли о еде к горлу подкатывал ком. — Я в ванную и спать.
Он прошел мимо нее, стараясь не касаться. Ему казалось, что от него исходит холод, который может ее заморозить.
— Как… она? — спросил он, кивнув на дверь дочкиной комнаты.
— Лежит, — вздохнула Оля. — ужинать отказалась. Странная она какая-то, Вить…
Виктор подошел к двери комнаты дочери и тихонько нажал на ручку. В комнате было темно, только уличный фонарь рисовал на полу решетку оконной рамы. Виктор вошел, стараясь не скрипеть половицами. Подошел к кровати, опустился на край — пружины жалобно скрипнули.
Олеся не спала. Он понял это по дыханию — оно было слишком частым и неровным.
— Дочь… — позвал он шепотом.
Виктор протянул руку. Ему безумно хотелось погладить ее по голове, как в детстве, когда она боялась грозы, успокоить, защитить, сказать, что папа рядом. Его ладонь зависла в сантиметре от ее волос.
И тут его накрыло.
Он вспомнил, как эта самая рука сжимала холодную ребристую сталь арматуры, как эта рука наносила удары, как на эту руку брызнуло что-то теплое и липкое. Он не мог коснуться ее этими руками. Теперь эти руки были грязными навсегда, и никакой растворитель, никакой спирт кровь человеческую не смоет. Виктор медленно отдернул руку.
— Спи, родная, — прошептал он в темноту, и голос его дрогнул. — Все будет хорошо. Слышишь? Больше никто тебя не обидит. Никогда. Я обещаю.
Одеяло чуть шевельнулось. Дочь плотнее укуталась в него. Она не ответила. Виктор посидел еще минуту, слушая ее дыхание, потом встал и вышел, плотно прикрыв за собой дверь.
В ванной он включил воду на полную мощь. Струя ударила в эмалированную раковину с шумом, заглушающим мысли. Виктор схватил кусок грубого хозяйственного мыла. Он намыливал руки, тер их друг о друга яростно, до красноты. Смывал мазут, дорожную пыль и воспоминания. Пена давно уже была белой, но ему все казалось, что она розовеет.
Он тер и тер, пока кожа не начала гореть. Потом подставил лицо под ледяную струю. Вода текла по щекам, смешиваясь с чем-то соленым — он даже не заметил, как начал плакать. Беззвучно, по-мужски скупо, просто позволяя слезам вытекать из глаз. Виктор поднял голову и посмотрел в зеркало. Из мутного, засиженного мухами стекла на него смотрел незнакомец. У этого человека были те же черты лица, те же морщины, та же седина на висках. Но глаза теперь были другими.
— Нужно выспаться, — решил он. — Завтра будет новый день и то, что произошло сегодня, немного подзабудется. Хотя, кого я обманываю… Такое не забудется никогда…
Виктор тихонько вышел из ванной, прикрыл за собой дверь и направился в спальню. Он еще не знал, что завтрашний день принесет ему кучу проблем…