В интернете часто пишут, что иностранцы, приезжая в Россию, боятся наших детей. Мол, видят они на детских площадках маленьких людей, покрытых странными изумрудными пятнами, и думают, что в стране бушует какая-то загадочная тропическая лихорадка или, чего доброго, началась утечка с химического завода.
Авторы сего мнения пусть попробуют их хваленые европейские антисептики, которые щиплют так, что глаза из орбит вылезают, или стоят столько, что дешевле просто подуть на ранку и забыть. После того, как попытаешься отмыть их «непачкающийся» йод с белой рубашки, понимаешь: на практичность за океаном обращают внимание в последнюю очередь. Там лечат тем, что красиво упаковано и имеет патент.
Настоящую же причину того, почему в Европе и США целые поколения выросли, не зная, что такое быть похожим на пятнистого леопарда, а у нас этот пузырек есть в каждой аптечке, мне объяснил... один перепуганный француз.
Волею судьбы случилось так, что с настоящим, «дистиллированным» европейцем мне довелось столкнуться на обычной детской площадке. Звали его Жан-Поль, он был мужем моей бывшей однокурсницы, которая привезла семейство на лето к бабушке — показать детям «корни».
Постижение корней шло по стандартной программе: качели, песочница и догонялки. Погода в тот день была истинно летняя — жарко, пыльно, и дети носились как угорелые.
Жан-Поль держался молодцом, хотя от нашего темпа жизни и хаотичного движения детей у него явно дергался глаз. Мы сидели на лавочке, и настал тот самый неизбежный момент, когда гравитация побеждает координацию. Мой пятилетний сын с разбегу вспахал коленкой асфальт. Рев, слезы, кровь вперемешку с пылью — классика жанра.
Я, как опытный отец, спокойно достал из походной сумки своё главное сокровище — маленький стеклянный флакончик с мутной жидкостью. Тот самый, с адской резиновой пробкой, которую нужно открывать зубами, рискуя окрасить рот в цвет весенней травы на неделю вперед.
Я ловко (ну, почти) открыл пузырек, щедро обмакнул ватную палочку в изумрудную бездну и начал художественную роспись по живой коленке. Жан-Поль вежливо улыбался, пытаясь поддержать ребенка, но когда увидел результат... его глаза полезли на лоб.
— Mon Dieu! — выдохнул он, странно косясь на ядовито-зеленое пятно, расползающееся по ноге. — Qu'est-ce que c'est?! Что эт-то?
— Зеленка, — гордо ответил я, дуя на ранку. — Бриллиантовый зеленый. Вириде нитенс. Лучшее средство от всего!
Жан-Поль побледнел, огляделся по сторонам, будто ожидая приезда службы радиологического контроля, и спросил шепотом:
— Это... это безопасно? Это выглядит как... как топливо для ракеты. Или краска для заборов.
— В смысле? — я чуть не выронил ватную палочку. — У нас этим мажут всех с рождения. Вон, посмотри, пол-площадки в зеленую крапинку бегает. Ветрянка, ссадины, комары — мажем всё!
Жан-Поль посмотрел на бегающих детей с таким ужасом, словно я только что признался, что мы готовим их к инопланетному вторжению, маркируя своих.
— Ты серьезно не знаешь? — спросил он, немного отодвигаясь от меня.
— О чем?
— О том, почему в цивилизованном мире этот препарат никто не использует уже лет пятьдесят.
Оказывается, дело вовсе не в цвете. И даже не в том, что отстирать его невозможно.
Давай я тебя немного просвещу, рассказал мне Жан-Поль, приходя в себя после того, как я закрыл этот «радиоактивный» флакон. На Западе зеленку не используют не потому, что она вредная. А потому, что она стала жертвой капитализма и бюрократии.
— Как это — жертвой? — не поверил я.
— Жестоко и цинично. Из-за денег и бумажек.
История эта похожа на бизнес-драму. Изначально «бриллиантовый зеленый» (Brilliant Green) был синтезирован в Германии в XIX веке вовсе не как лекарство. Это был краситель для тканей. Шелк, шерсть — всё это красили в красивый изумрудный цвет.
Потом врачи заметили: там, где пятно краски попадает на руку хирурга, почему-то не возникает воспалений. Бинго! Анилиновый краситель оказался мощнейшим антисептиком. Он убивал золотистый стафилококк и дифтерийную палочку наповал, работая лучше и мягче, чем тогдашний йод.
В СССР зеленка прижилась моментально. Дешевая, вечная (спирт испаряется, а сам порошок работает годами), эффективная.
А вот западная медицина пошла другим путем.
— Мы отказались от этого, — грустно сказал Жан-Поль, глядя на зеленое колено моего сына. — Знаешь, почему в аптеке Парижа или Нью-Йорка ты этого не купишь?
— Почему? Вредно? Канцерогены?
— Нет. Просто никто не хочет платить.
Смотри, объяснял он. Чтобы лекарство попало на полки в Европе или США, оно должно пройти сложнейшие клинические испытания. Доказательная медицина, двойные слепые тесты, сертификация FDA. Это стоит миллионы, иногда сотни миллионов долларов.
А теперь представь: формула зеленки стара как мир. Патент на неё давно истек. Любой завод может гнать этот порошок тоннами.
Фармацевтическим гигантам просто невыгодно вкладывать миллионы в исследования препарата, который стоит копейки и который сможет производить любой конкурент бесплатно. Как отбить затраты? Никак.
— Поэтому для западной медицины зеленки просто не существует, — развел руками француз. — Она не запрещена, нет. Она просто «не изучена по современным стандартам». Никто не доказал её безопасность по протоколам 2024 года, потому что платить за это доказательство некому.
Но и это ещё не всё!
Есть и эстетический момент. Вы когда-нибудь видели, чтобы американский ребенок пошел в школу с лицом, разрисованным как у индейца на тропе войны?
Нет.
На Западе культ «невидимого лечения». Если ты болеешь — этого не должно быть видно. Мази должны быть белыми или прозрачными. Пластыри — телесного цвета.
— У нас считается дурным тоном ходить «пятнистым», — признался Жан-Поль. — Это как бы кричит: «Смотрите, я болен!». А у вас...
— А у нас это маркер, — перебил я.
Я посмотрел на площадку. На эти зеленые точки, мелькающие тут и там.
— Понимаешь, Жан, — сказал я, закручивая крышечку (опять зубами, да). — У нас зеленка — это не просто антисептик. Это символ заботы. Если ребенок зеленый — значит, мама его обработала. Значит, он под защитой.
А еще зеленка имеет уникальное свойство, которое западные бесцветные мазилки потеряли. Визуализация прогресса.
При ветрянке, например, как понять, появились новые высыпания или нет? Западный родитель сходит с ума, разглядывая бледные пятнышки. Наш родитель просто утром мажет всё, что не зеленое. Если к вечеру чистого места нет — значит, новых прыщей нет. Гениально просто!
— Ты понимаешь, — говорил Жан-Поль, с опаской трогая уже подсохшую корку на коленке сына, — что для европейского врача это выглядит как шаманство? Вы мажете детей красителем для ткани, который работает, но никто не знает как именно, потому что науке лень это проверять.
Я посмотрел на свою сумку, где лежал этот копеечный флакончик. На то, как быстро подсохла ранка. На то, что сын уже забыл о боли и снова полез на горку.
В то время как на Западе выдумывают сложные антибиотики в мазях, тратят миллиарды на «эстетичные» гели и боятся старых добрых средств из-за бюрократии, мы пользуемся проверенным «алмазом» в жидком виде.
Мы получаем мощнейший антисептик по цене коробка спичек. Мы не боимся выглядеть смешно, потому что знаем: за этим зеленым цветом — здоровье.
Жан-Поль уехал через неделю, но, говорят, перед отлетом зашел в нашу аптеку. Купил пару флаконов зеленки. Сказал, что будет использовать для «арт-перформанса» или покажет своему дерматологу, чтобы того инфаркт хватил. А я теперь смотрю на наши аптечки иначе.
Всё-таки приятно осознавать, что мы можем позволить себе роскошь быть простыми, эффективными и немного яркими, пока остальной мир зажат в тиски корпоративных правил и боязни испачкать манжеты.
Мажьте коленки, друзья. Пока у нас есть зеленка — наше детство всегда будет самым красочным.