— Для тебя у меня будет особенный подарок, — свекровь улыбнулась так, что у Татьяны по спине холодок пробежал. — Не как всем...
Все сидели за новогодним столом: оливье в старых мисках, селёдка под шубой, в углу мигает китайская ёлка, телевизор орёт что‑то про «голубой огонёк». Сыновья с бокалами, жёны — по сторонам. Советская классика...
Мария Львовна, свекровь, аккуратно пододвинула Татьяне большую коробку, обёрнутую бумагой со снежинками.
— Открывай, чего сидишь, — подзуживала она. — Мы с Коленькой выбирали.
Коля — муж Татьяны — уставился в тарелку. Уже знакомо. Когда мать что‑то «особенное» готовит — он сразу глохнет и слепнет.
Татьяна развязала ленточку, разорвала бумагу. Оттуда вывалился… половник. Ярко‑розовый, с надписью по ручке: «Настоящая хозяйка».
К половнику была привязана открыточка: «Любимой невестке, чтоб, наконец, научилась варить суп, а не свои лекции читать. М.Л.».
На секунду Татьяна даже не поняла. Потом дошло. Подарок. Жене собственному сына, с которой они уже семь лет живут вместе.
За столом повисла пауза. Потом захихикала Надя, жена младшего сына, Пети. Она только что распаковала свою коробочку — там лежали золотые серёжки. Тоненькие, с фианитами, но всё равно золото.
— Мам, ну ты даёшь, — тянула она, крутя в пальцах серьги. — Вот это юмор у тебя.
— А что? — Мария Львовна насупилась, но видно было — довольна собой. — Одной достойной невестке — достойный подарок. Другой… по способностям...
Татьяна положила половник на стол, аккуратно.
— Тань, ну не дуйся, — буркнул Коля. — Она пошутила, ты ж знаешь.
— Очень смешно, — спокойно сказала Татьяна. — Прямо до слёз.
* * * * *
Первые две зимы Татьяна ещё старалась: подливала чай свекрови, привозила ей лекарства, сопровождала в поликлиниках. С мужем они жили в двухкомнатной «сталинке» — квартира на Колю оформлена, от отца осталась. Мария Львовна — в соседнем подъезде, в однушке. Одна.
— Тебе повезло, — говорили подруги. — И квартира своя, и свекровь рядом, поможет.
Поможет.
Мария Львовна встретила Татьяну ещё в самом начале, когда Коля привёл её знакомиться, как экзаменатор в институте.
— И это та самая доцентша? — смерила она Татьяну взглядом. — По истории, говоришь? Ну да, теоретики. Ложку в руках держать не умеют, зато дипломов — пачка.
Татьяна тогда отшутилась. Она правда преподавала в институте, читала лекции по истории. Откуда ей было знать, что это «доцентша» потом прирастёт к ней, как кличка.
Каждый праздник свекровь подтверждала: одна невестка — «настоящая», Надя, младшая, медсестра в поликлинике, рожавшая уже второго внука. Другая — так себе. «Без роду, без племени, книжная крыса».
— Надька у меня прям из людей вышла, — любила говорить Мария Львовна. — Внучков подарила, работает, руки золотые. А эта… как её… Татьяна… всё книжки, книжки. Кто ж таких в невесты берёт?
Коля при этом сидел тихо, как сейчас.
— Мама, не начинай, — максимум, что он мог из себя выдавить.
Татьяна терпела. Семь лет. Слушала каждый Новый год:
— Тебе, Танюша, вот прихваточки. Тренируйся, может, научишься печь.
— А это тебе, Тань, моющее для духовки. А то как вы там живёте, небось грязь кругом. Доценты — они по книжкам сильны, а по дому… ну ты сама знаешь...
Надьке — цепочки, кулоны, пледы, полотенца с надписями «Лучшей дочке». Та щебетала, смеялась, поддакивала:
— Да что вы, Мария Львовна, Татьяна тоже молодец…
Но серьги, цепочки и «лучшей дочке» почему‑то были у неё, а не у Татьяны.
Татьяна могла бы всё это проглотить и дальше. Могла бы. Если бы не одно «но».
Однажды, год назад, она случайно услышала, как Мария Львовна в поликлинике, в очереди к терапевту, рассказывала знакомой:
— Старшего женили, да. На доцентше этой. Ни детей, ни еды нормальной. Мы для Петей с Надюшей так не ошиблись: девка - всё как надо, кровь с молоком!
С тех пор слово «кровь с молоком» у Татьяны, как ножом по стеклу.
Она, историк, столько лет копалась в архивах, в личных делах, ревизских сказках, метрических книгах. Помогала людям искать родословные — кто откуда, какие корни. Видела, как настоящие дворяне гибли в лагерях, а бывшие «никто» вылезали наверх.
И тут свекровь, живущая в «однушке» с линолеумом времён Брежнева, вдруг решила, что у неё «род» настоящей крови, а остальные — так, «дворняги беспородные».
Татьяна терпела ещё один год. Потом решила: хватит.
* * * * *
— Ты серьёзно полезла в это болото? — спросил у неё коллега, когда она распечатала первые запросы в архив. — Это же семейные дела.
— Она двадцать раз сказала мне, что я «без роду, без племени», — ответила Татьяна. — Хочу посмотреть, что там за род такой. Может, мне в нём и места нет.
Она составила схему, написала в ЗАГСы: где родилась Мария Львовна, как девичья фамилия её матери, бабки. Заказала копии метрических книг. Через два месяца у неё на столе лежала толстая папка.
Деревня Погорелка, Рязанская губерния. Крестьяне. Бабы, в графе «сословие» — «из бывших крепостных». Отец Марии Львовны — сторож на складе. Мать — прачка. В семьдесят четвёртом году, уже в городе, Мария вышла замуж за работягу со стройки. Тогда же, через ЗАГС, сменила свою девичью фамилию «Жмуркина» на более благородно звучащую «Львова».
— Ну хоть здесь правду написали, — хмыкнула Татьяна, глядя на записи. — Львица, значит.
Прадедов дворян с господскими усадьбами не нашлось. Нашлись только «неграмотные».
Ничего позорного. Обычная русская деревня. Обычный путь. Но какой тогда «род», какие там «мы не то что вы»?
Татьяна положила папку в сумку. Решила: подарок будет сегодня. На Новый год. Раз уж для неё — половник, то у неё будет что‑то посерьёзнее.
На столе уже стояла запечённая курица, картошка, маринованные огурцы собственного засола — Мария Львовна любила каждый раз напоминать, что «у Надьки руки откуда надо растут, в отличие от некоторых».
— Ну что, пора подарками обмениваться, — объявила она, когда часы на стене показали без пяти двенадцать.
Сначала подарки детям, внукам. Внучке от Пети — кукла, внучку от Нади ещё только ждали, поэтому — конверт «на приданое». Наде — серьги.
Татьяна уже знала сценарий. И ждала очередного "половника". Но всё равно кольнуло, когда Надя открыла бархатную коробочку, завизжала:
— Ой, мама, золотые! Настоящие!
— Фамильные, — гордо сказала Мария Львовна. — От моей бабушки. Вот в кого у тебя кровь, Надюша. Не то что…
Она бросила взгляд на Татьяну, не договорила, но все всё поняли.
Потом был половник с надписью. И реплика про «научись варить суп».
Тишина. Только «Ирония судьбы» из телевизора бубнит.
Татьяна вздохнула, взяла половник. Пару секунд повертела его в руках.
— Спасибо, Мария Львовна, — вежливо сказала она. — Очень кстати. Смотрите, какая красота. — Она повернула его так, что надпись «Настоящая хозяйка» стала видна всем.
— Рада, что тебе угодила, — хмыкнула свекровь.
— Угодили, конечно, — кивнула Татьяна. — Но у меня тоже есть для вас подарок. Особенный. По моей, так сказать, «книжной» части. Можно?
Коля напрягся:
— Таня, только давай без…
— Коленька, не вмешивайся, — отрезала Мария Львовна. — Интересно даже, что там твоя учёная придумала.
Татьяна достала из сумки папку. Обычная пластиковая, с завязками.
— Вот, — сказала она. — Я долго думала, что подарить женщине, которая так гордится своим родом. Решила подарить ей… её собственный род. По документам. Я же историк, у нас это профессиональное. Здесь, Мария Львовна, всё про вашу семью. Про «настоящую кровь».
Она протянула папку.
— Это что, опять твои бумажки? — скривилась свекровь, но взяла.
— Откройте, пожалуйста, первую страницу, — попросила Татьяна. — Вдруг ошиблась где.
Мария Львовна развернула обложку. Сверху — аккуратная таблица: фамилии, имена, годы рождения. Под ней — копия метрической записи: «Такого‑то числа обвенчаны крестьянский сын…».
Татьяна говорила ровно, почти без эмоций:
— Вот ваша бабушка по материнской линии. Жмуркина Акулина Степановна, из крестьян. Вот дед — Фома Жмуркин, тоже крестьянин. Ни купцов, ни дворян. Дальше — тоже Жмуркины, работники на барщине. А вот справка из ЗАГСа: в семьдесят четвёртом вы меняете фамилию с Жмуркиной на Львову. По собственному заявлению.
Мария Львовна медленно, очень медленно подняла голову.
— Это подделка, — выдавила она. — Я никому не давала… Ты рылась в моих бумагах?
— Я рылась в архивах, — спокойно ответила Татьяна. — Официальный запрос. Вы же сами всегда говорите, что не терпите лжи.
— Ты… ты хочешь сказать… — вмешался Петя, — что мама…
— Я хочу сказать, — перебила Татьяна, — что у вашей мамы самые что ни на есть нормальные крестьянские корни. Как у половины страны. И стыдиться тут нечего. Стыдно одно — придумывать «фамильные» серьги и тыкать других носом, что они «без роду без племени».
Надя побледнела, потеребила серёжку в ухе.
— А серьги… — тихо спросила она. — Они… бабушкины? Или…
Татьяна пожала плечами:
— Про серьги я ничего не искала. Но раз уж вы спросили… — она взяла один из листков, лежавших сверху, протянула Наде. — Это копия квитанции из комиссионки. Семидесятый третий год. Сумма — пятьдесят рублей. Украшение — серьги, золото, проба такая‑то. Покупатель — Мария Жмуркина. Подпись — вот она.
Петя тоже потянулся посмотреть.
— Мама… — только и сказал он.
Мария Львовна вскочила. Папка полетела на пол, листы разлетелись, как конфетти.
— Ложь! — закричала она. — Это всё ложь! Я… Я ничего такого… Это всё она придумала! Хочет разрушить семью! Завидует Наде! Всегда завидовала! Своих детей нет — так она и… и…
— Мама, — тихо сказал Коля, поднимая один из листков. — Тут твоя подпись. И твоя девичья фамилия. Я же её помню, ты рассказывала… Только потом стала говорить, что всегда Львова была.
— Ну и что?! — свекровь трясла руками. — Ну была я из деревни, и что?! Я всю жизнь работала, вот и поднялась! Я хотела, чтобы у моих детей был другой уровень! Ты ничего не понимаешь! А она… она…
Она ткнула пальцем в Татьяну.
— Она специально покопалась в грязи и притащила это сюда! На праздник! Перед внуками! Чтобы опозорить меня!
— Грязь — это не крестьяне, — качая головой сказала Татьяна. — Грязь — это когда одну невестку вы называете «настоящей», а другой годами дарите моющие средства. И рассказываете всем в поликлинике, что она «не из нашего теста».
Телевизор тем временем заорал: «Пять! Четыре! Три!..»
— Ты… убирайся из моего дома! — захрипела Мария Львовна. — И из нашей семьи! Ты нам никто! Слышишь? Никто!
— Тут соглашусь, — кивнула Татьяна. — Я вам уже давно никто. А вот внукам вы бабушка. Подумайте, что им потом объяснять будете, когда они вырастут.
Она встала из‑за стола.
Коля подскочил:
— Таня, подожди… Ну праздник же…
— Праздник? — она посмотрела на него. — Праздник закончился, когда твоя мама вручила мне половник с надписью. В остальном — обычный день, Коль. Я устала быть девочкой для битья.
Она взяла пальто в коридоре, накинула, обулась.
Надя выглянула:
— Тань, ты куда? Уже почти двенадцать…
— В Новый год, — ответила Татьяна.
* * * * *
Часы пробили двенадцать. В телевизоре закричали: «С Новым годом!». На улице хлопнули петарды.
Татьяна вышла на мороз. Вдохнула полной грудью. Снег скрипел под ногами. В кармане звякнули ключи от их с Колей квартиры.
— Ну что, — сказала она себе под нос, — сейчас или никогда.
Через неделю она подала на развод. Коля пытался уговорить «потерпеть еще, всё наладится», но выбирать между матерью и женой он так и не решился.
Спустя полгода Татьяна жила уже одна.
Мария Львовна по району рассказывала, что «учёная» разрушила семью и что она «не человек, а змея». Надя серьги не снимала, но когда встречала на улице Таню, взгляд отводила.
Татьяна же по вечерам писала научную статью о том, как люди в истории России переписывали свои родословные, чтобы казаться лучше. Иногда смотрела на папку с документами, лежащую на полке, и думала: «Может, перебор. Можно было бы и помягче».
Потом вспоминала половник с надписью «Настоящая хозяйка» и очередной рассказ в поликлинике про «не из нашего круга». И сомнения в правильности своего поступка ее покидали.
Пишите, что думаете про эту историю.
Если вам нравятся такие житейские рассказы — подписывайтесь на “Бабку на лавке”. Здесь такого добра много, и новые драмы появляются каждый день!
Приятного прочтения...