Шесть миллионов рублей. Именно столько Геннадий Петрович отдал сыну за три года. А дочери, которая просила полтора миллиона один раз — отказал. Сказал: «Пусть твой Славик сам зарабатывает». Теперь дочь живёт в собственной квартире, а сын с женой — в родительской. И каждую ночь Геннадий Петрович лежит без сна и думает: как же так вышло?
Всё началось с одной фразы, которую он подцепил ещё в молодости от своего бригадира на заводе: «Деньги любят тишину». Вот он и молчал сорок лет. Молчал, пока откладывал с каждой зарплаты. Молчал, пока жена Валентина экономила на всём. Молчал, пока дети донашивали друг за другом куртки и ботинки.
— Мы не бедные, мы рачительные, — объяснял он детям, когда те просили что-то сверх необходимого.
Валентина поддерживала мужа во всём. Она сама выросла в семье, где отец пропивал получку за три дня, и знала цену каждой копейке. К пятидесяти пяти годам на их счету лежала сумма, от которой у самих дух захватывало — почти восемь миллионов. Квартиру давно выплатили, дача была, машина тоже. Деньги копились уже просто по инерции, потому что тратить их супруги так и не научились.
Детей вырастили двоих. Старший, Андрей, был всегда каким-то правильным, понятным. Школу окончил хорошо, институт тоже, женился на приличной девушке Светлане из хорошей семьи. Младшая, Катя, росла другой. Упрямая, с характером, вечно спорила и делала по-своему. В восемнадцать лет влюбилась в какого-то Славика из соседнего района.
— Что это за Славик такой? — допрашивал Геннадий Петрович. — Чем занимается?
— Пап, он программист, нормально зарабатывает.
— Программист, — фыркал отец. — Это которые в компьютере сидят целыми днями? Несерьёзно это всё.
Катя со Славиком расписались, когда ей было двадцать два. На свадьбу родители дали денег столько же, сколько в своё время Андрею со Светланой — по триста тысяч. Тут Геннадий Петрович был принципиален.
— Всё по справедливости. Одному дали — другому столько же.
Молодые сняли квартиру и стали жить. Славик действительно работал программистом в небольшой компании, Катя устроилась бухгалтером. Жили скромно, но не бедствовали. Откладывали понемногу на своё жильё.
Через три года после Катиной свадьбы Андрей пришёл к родителям с разговором. Светлана сидела рядом, красиво одетая, с маникюром, пахла дорогими духами.
— Пап, мам, мы тут с женой подумали. Хотим своё дело открыть.
— Какое дело?
— Кофейню. Светлана давно об этом мечтала. У неё и бизнес-план есть.
— Бизнес-план, — повторил Геннадий Петрович с уважением. Он не очень понимал, что это такое, но звучало солидно.
Светлана достала папку с распечатками. Помещение нашли хорошее, шестьдесят квадратов в центре, рядом с бизнес-центром. Расписала всё: оборудование, ремонт, первые закупки, зарплаты персоналу.
— Нам нужно три миллиона на старт. У нас есть миллион своих накоплений, два просим у вас.
— Андрей, ты понимаешь, что бизнес — это риск? — Геннадий Петрович нахмурился, но в глазах уже читалось согласие.
— Понимаю, пап. Но мы всё просчитали.
— Светлана, а ты что скажешь?
— Геннадий Петрович, я три года в общепите работала администратором, знаю эту сферу изнутри. Место проходное, конкурентов в радиусе пятисот метров нет. Окупаемость — полтора года максимум.
Геннадий Петрович листал бумаги, хмурился. Цифры плясали перед глазами, он мало что в них понимал. Но сын смотрел с такой надеждой, а Светлана говорила так уверенно.
— Валя, что думаешь?
— Я как ты решишь, — тихо ответила жена.
— Ладно. Дадим вам эти деньги. Но не в долг. Просто дадим. Считайте подарком.
— Пап, спасибо огромное! — Андрей вскочил, обнял отца. — Мы не подведём, обещаю.
Светлана тоже благодарила, расцеловала свёкра в обе щёки. Геннадий Петрович расчувствовался. Сын своё дело открывает. Не где-то на дядю работать будет, а сам себе хозяин. Гордость разливалась в груди тёплой волной.
Валентина в тот вечер долго не могла уснуть. Два миллиона — это четверть всего, что они накопили за жизнь. Но муж решил, значит, так надо.
Кофейня открылась через полгода. Назвали «Светлана» — в честь хозяйки. Буквы на вывеске были с завитушками, золотые на тёмно-зелёном фоне. Родители приехали на открытие, сидели за лучшим столиком у окна.
— Двести восемьдесят рублей за чашку капучино, — шептала Валентина мужу, изучая меню. — Триста пятьдесят за латте с сиропом. Кто столько платить будет?
— Тише ты. В центре все так. Это же не забегаловка какая-то, а приличное заведение.
Первые месяцы дела шли неплохо. Офисные работники из соседнего здания заходили на кофе, забегали за выпечкой. Андрей звонил родителям, хвастался выручкой.
А через год после открытия кофейни к Геннадию Петровичу пришла Катя. Одна, без Славика. Позвонила заранее, спросила, можно ли заехать поговорить. Голос был напряжённый.
— Пап, можно поговорить?
— Говори.
Катя села на край дивана, сцепила руки на коленях.
— Мы со Славиком хотим квартиру купить. Снимать уже устали. Пять лет платим хозяевам, получается, что деньги просто исчезают в никуда.
— Правильно мыслите. Своё жильё — это основа.
У Кати на секунду вспыхнула надежда в глазах.
— Нам бы в помощь миллиона полтора. Мы нашли хорошую двушку в спальном районе за четыре двести. Два миллиона у нас есть, накопили. Остальное возьмём в ипотеку.
— Полтора миллиона, — медленно повторил отец. — А почему Славик твой сам не заработает?
Надежда в Катиных глазах погасла.
— Пап, он зарабатывает. Мы пять лет копили. Но цены на квартиры растут быстрее, чем мы успеваем откладывать.
— Вот пусть и дальше копит. Ещё год-два потерпите. Мужчина должен семью обеспечивать.
— Пап, вы же Андрею дали на кофейню. Два миллиона.
— Это другое, — отрезал отец. — Андрей дело открыл, бизнес. Рабочие места создаёт. А вы что? Квартиру хотите на готовенькое получить?
— Какое готовенькое? — голос Кати дрогнул. — Мы пять лет снимаем, платим чужим людям по двадцать пять тысяч в месяц. Это полтора миллиона за пять лет просто отдали за воздух!
— Значит, плохо копили. Или Славик твой мало зарабатывает.
Катя смотрела на отца и не узнавала его. Тот самый человек, который учил её, что справедливость — главное в жизни. «Одному дали — другому столько же». А теперь?
— Пап, это несправедливо.
— Что несправедливо? Андрей дело делает, развивается. А твой Славик в компьютере сидит, непонятно чем занимается.
— Он программист, пап. Это нормальная профессия.
— Вот пусть и зарабатывает, раз такой программист. Через пару лет сами накопите.
Катя поднялась. Ноги были как ватные.
— Мам, — она повернулась к Валентине, которая всё это время сидела молча. — Ты что-нибудь скажешь?
— Дочка, папа прав, — тихо ответила Валентина, не поднимая глаз. — Муж должен обеспечивать. Мы с отцом всё сами заработали, никто нам не помогал.
— Вам квартиру от завода дали бесплатно.
— Это другое, — сказала Валентина точь-в-точь как муж.
Катя молча вышла. Дверь за ней закрылась тихо, без хлопка. Почему-то от этого Валентине стало не по себе. Хлопнула бы — было бы понятнее.
Катя не звонила родителям три недели. Валентина извелась, набрала сама.
— Дочка, ты чего пропала? Всё в порядке?
— Занята была, мам, — голос ровный, спокойный, чужой.
— Ты не обижайся на папу. Он добра хочет.
— Я не обижаюсь. Просто поняла кое-что.
— Что поняла?
— Что рассчитывать надо только на себя.
Славик, когда узнал про разговор, не удивился.
— Я тебе говорил, что откажут.
— Говорил. А я не верила. Думала — родители же, как они могут...
— Ладно, — Славик обнял жену. — Прорвёмся. Сами справимся.
И они прорывались. Славик нашёл дополнительные проекты на фрилансе, работал по вечерам и выходным. Катя взяла подработку — вела бухгалтерию для трёх ИП на удалёнке. На отпуск забили, отменили все необязательные траты. Каждую свободную тысячу откладывали.
Родители этого не видели. Они видели другое: кофейня «Светлана» набирала обороты, Андрей приезжал к ним на новенькой машине в кредит, Светлана выкладывала в интернет фотографии из отпуска в Турции.
— Вот видишь, — говорил Геннадий Петрович жене. — Андрюша молодец, крутится. Развивается. А Катя с её Славиком так и будут по съёмным углам мыкаться. Сама виновата — муж у неё непробивной.
Валентина кивала, но на душе было нехорошо. Она помнила лицо дочери в тот день. Помнила тихо закрывшуюся дверь.
Прошло ещё два года. Катя с родителями общалась редко: звонила на дни рождения, приезжала на Новый год на пару часов. Вежливо, отстранённо, как к дальним родственникам. Валентина пыталась расспрашивать про жизнь — Катя отвечала односложно.
А потом грянул кризис. Курс доллара подскочил вдвое за несколько месяцев, цены на всё полезли вверх, люди стали экономить. Кофе за триста рублей вдруг перестал быть необходимостью.
— Пап, у нас проблемы, — голос Андрея в телефоне был нервным. — Выручка упала почти вдвое. Аренда подорожала, продукты подорожали. Еле на зарплаты персоналу хватает.
— И что теперь?
— Нужна помощь. Временно, на пару месяцев, пока не выровняется. Тысяч триста.
Геннадий Петрович помог. Через два месяца Андрей попросил ещё. Потом ещё. Ситуация не выравнивалась.
— Может, закрыть эту кофейню? — осторожно предложила Валентина после очередного перевода. — Пока не поздно?
— Ты что, совсем? — взвился муж. — Столько денег вложили, и теперь всё бросить? Надо дотерпеть, кризис не вечный.
— Так ведь ещё больше потеряем.
— Не твоё дело, — отрезал Геннадий Петрович. — Я решаю.
Светлана больше не приходила в кофейню каждый день — говорила, что нервы не выдерживают. Наняли управляющего, потому что сами не справлялись. Позже выяснилось, что управляющий воровал — понемногу, но регулярно. Андрей нервничал, срывался на жену, винил кризис, правительство, конкурентов — всех, кроме себя.
— Никто не мог этого предвидеть, — оправдывался он перед родителями. — Это форс-мажор.
— Конечно, форс-мажор, — соглашался отец, переводя очередные двести тысяч.
Звонок от Кати раздался обычным будним вечером.
— Мам, пап, у нас новость. Мы квартиру купили.
— Что? — Валентина чуть не выронила телефон. — Какую квартиру?
— Свою. Двухкомнатную. В новостройке, но с отделкой.
— Как это? Откуда деньги?
— Накопили. Два года жёстко экономили. Ипотеку взяли небольшую, на десять лет.
— Но ведь цены же выросли...
— Выросли. Но мы больше зарабатывали. Славик сейчас ведущий разработчик, его в другую компанию переманили с повышением. Я тоже доход увеличила.
Валентина позвала мужа.
— Гена, возьми трубку. Катя квартиру купила.
— Слышал, — буркнул Геннадий Петрович, беря телефон. — Ну, молодцы, значит.
— Приглашаем на новоселье. В субботу. Придёте?
Родители приехали со странным чувством в груди. Квартира была небольшая — сорок восемь квадратов, но светлая, с большими окнами. Катя со Славиком сами сделали косметический ремонт поверх строительной отделки: покрасили стены в тёплые тона, повесили недорогие, но уютные шторы.
— Вот здесь гостиная, она же наша спальня. А эта комната будет детской, когда ребёнок появится.
— Планируете?
— Планируем. Раньше не могли себе позволить — куда ребёнка в съёмную квартиру?
Геннадий Петрович ходил по комнатам и молчал. Смотрел на простенькую, но аккуратную мебель, на фотографии Кати со Славиком на стене, на цветы на подоконнике.
— Это ты всё заработал? — спросил он наконец, остановившись перед зятем.
— Мы вместе с Катей.
Геннадий Петрович помолчал. Потом сказал:
— Молодец.
Катя, услышав это, отвернулась к окну. Это было первое доброе слово, которое отец сказал её мужу за семь лет.
Кофейню закрыли через восемь месяцев после начала кризиса. Долги по аренде, долги поставщикам, долги по зарплатам. Всё, что родители вложили за эти годы — и первоначальные два миллиона, и бесконечные «временные» вливания — исчезло, как вода в песок.
— Пап, нам негде жить, — голос Андрея в телефоне был потерянным, растерянным, совсем не таким, как раньше. — Со съёмной квартиры хозяева просят съехать, мы три месяца не платили. Денег нет совсем.
— Как это нет? Куда делись?
— Кофейня всё съела. И долги ещё висят, отдавать надо.
Геннадий Петрович сидел с телефоном в руке и смотрел в стену. Деньги, которые они с Валентиной копили сорок лет, ужимая себя во всём — исчезли в этой чёртовой кофейне, как в чёрной дыре. Шесть миллионов. Шесть миллионов рублей.
— Езжайте пока к нам, — сказал он наконец. — Разберёмся.
Андрей со Светланой переехали через неделю. Привезли вещи, расположились в бывшей детской. Светлана ходила по квартире с таким видом, будто делает одолжение. Разговаривала с Валентиной сквозь зубы, будто та была в чём-то виновата.
Валентина готовила на четверых, мыла посуду за всеми, убирала. Светлана к домашним делам не притрагивалась — сидела в телефоне или жаловалась подругам на судьбу.
— Мам, зачем ты за ними убираешь? — спросила Катя, когда приехала навестить родителей.
— Как это? Это же семья.
— Светлана могла бы и сама за собой посуду помыть. Руки не отвалятся.
— Она расстроена, ей сейчас тяжело.
— А тебе легко?
Валентина не ответила. Только руки её, красные от воды и моющих средств, чуть дрогнули.
Андрей работу искал вяло. Ходил на собеседования, но везде ему казалось «недостаточно», «несолидно», «не его уровень». Ждал, что подвернётся что-то достойное. Светлана устроилась администратором в салон красоты, но жаловалась постоянно: клиенты хамят, начальница придирается, зарплата копеечная.
— Мы привыкли к другому уровню жизни, — говорила она за ужином. — Тяжело вот так опускаться.
Валентина кивала и шла мыть тарелки.
— Гена, — сказала Валентина мужу однажды ночью, когда оба не могли уснуть. — Помнишь, как Катя к нам приходила? Полтора миллиона просила на квартиру?
— Помню.
— А мы ей отказали. Сказали — пусть сама.
— И что теперь? Прошлое не вернёшь.
— Она и сама справилась. Всего добилась без нас. А мы Андрею сколько отдали? Посчитай.
— Валя, не начинай. Спать пора.
— Сколько, Гена? Два миллиона сначала. Потом триста, потом ещё триста, потом полмиллиона на долги, потом...
— Около шести получается. Может, больше.
— И где эти деньги теперь?
— Кризис виноват. Никто не знал, что так будет.
— Катя со Славиком тоже в этот кризис жили. Почему-то они квартиру купили. А не приехали к нам жить.
Геннадий Петрович отвернулся к стене.
— Хватит. Спи давай.
Но Валентина не могла уснуть. Лежала и думала о том, как всё могло бы сложиться иначе. Если бы тогда дали Кате эти полтора миллиона — у дочери давно была бы квартира. И у них осталось бы ещё четыре с лишним миллиона. А теперь — ни денег, ни покоя в собственном доме.
На Новый год Катя пригласила родителей к себе.
— А Андрей с семьёй приедут?
— Нет. Светлана сказала, что нет настроения праздновать.
Славик сам накрыл на стол. Оливье, селёдка под шубой, запечённая курица — всё простое, домашнее, вкусное.
Сели за стол. Геннадий Петрович поднял бокал.
— За семью.
— За семью, — откликнулись остальные.
После ужина Катя отозвала отца на балкон, где было чуть прохладно, зато звёзды видны.
— Пап, я не хочу злорадствовать. Честно.
— Я знаю.
— Просто хочу, чтобы ты понял. Мы со Славиком всё это время работали. Как проклятые, без выходных и отпусков. Мы не сидели и не ждали помощи.
— Я вижу.
— И я не в обиде на тебя. Правда. То, что вы тогда отказали — это, может, и к лучшему. Мы стали сильнее. Просто... — она помолчала, подбирая слова. — Просто я больше ни о чём просить не буду. Никогда. Не потому что обижена, а потому что не нужно. Мы справляемся сами.
Геннадий Петрович смотрел на дочь. Она стояла перед ним — спокойная, уверенная, взрослая. Когда она успела так вырасти?
— Катя, — голос его дрогнул. — Я был неправ тогда. Виноват перед тобой.
— Я знаю, пап.
— Почему ты меня не ненавидишь?
— Потому что ты мой отец. Какой есть.
Катя обняла его — крепко, как в детстве — и вернулась в комнату.
— Гена, а давай на дачу переедем? — предложила Валентина через пару месяцев. — Насовсем.
— С ума сошла? Зимой там холодно.
— Утеплим. Газ давно проведён, только котёл поставить. Справимся.
— А квартиру?
— Андрею со Светланой оставим. Им же негде жить. А нам, старикам, много не надо уже.
Геннадий Петрович долго молчал.
— Ты ведь не потому это предлагаешь, что им негде жить.
— Не потому, — согласилась Валентина. — Я устала готовить на четверых и слушать, как Светлана жалуется на жизнь. Хочу покоя.
— А что Катя скажет? Ей же ничего не достанется.
— У Кати своя квартира есть. Она ничего у нас не попросит.
Так и вышло. Родители переехали на дачу, оставив городскую квартиру Андрею. Формально — «пока поживёте», по факту — навсегда. Все это понимали.
Катя узнала, когда всё было решено. Выслушала, помолчала. Потом сказала:
— Ваше право, мам. Это ваша квартира.
— Дочка, ты не обижаешься?
— Нет, мам. Я давно уже ничего от вас не жду. Не в плохом смысле — просто так проще. Спокойнее.
Валентина положила трубку и заплакала. Не от обиды — от понимания, что дочь говорит правду. Катя давно научилась жить без них. А Андрей так и не научился жить сам.
На майские праздники Катя со Славиком приехали на дачу — помочь с огородом. Славик копал грядки под картошку. Катя сажала рассаду помидоров. Геннадий Петрович сидел на крыльце, смотрел.
— Пап, ты чего такой хмурый? — Катя подсела рядом, вытерла руки о джинсы.
— Думаю.
— О чём?
— О том, какой я был дурак всю жизнь.
— Был?
— Есть. Наверное, до сих пор.
— Ну, это уже прогресс, — Катя чуть улыбнулась. — Признание проблемы — первый шаг.
Помолчали. Валентина гремела посудой в летней кухне, готовила обед.
— Славик твой молодец оказался, — сказал Геннадий Петрович. — Настоящий мужик.
— Я тебе сто раз говорила.
— Говорила. А я не слушал. Мне казалось — какой он мужик, если в компьютере сидит. А он — вон, и грядки копает, и жену обеспечивает, и квартиру купили. Своим горбом, без нытья.
Катя промолчала.
— Кать, а ты правда не обижаешься на меня? — спросил отец. — Только честно.
— Пап, я уже сто раз ответила.
— Просто не понимаю. Я бы на твоём месте не простил.
Катя посмотрела на него, прищурившись от солнца.
— Знаешь, пап, первый год я обижалась. Очень. Плакала даже. Думала — как так, родной отец, а чужие мы. А потом поняла: обида — это яд, который пьёшь сам, а ждёшь, что отравится другой. Я выплюнула этот яд. И стало легче.
— Философия какая-то.
— Это жизнь, пап. Просто жизнь.
Катя встала и пошла к мужу — помогать. Геннадий Петрович остался сидеть на крыльце.
Он думал о фразе, которую повторял сорок лет: «Деньги любят тишину». Всю жизнь он молчал и копил. И что в итоге? Деньги растворились там, где их не берегли. А дочь, которой он отказал, — живёт и не держит зла.
Оказывается, не деньги любят тишину. Тишину любит совесть. Когда молчишь — вроде бы и не замечаешь, что поступаешь неправильно. А потом просыпаешься однажды ночью — и тишина оглушает.
Геннадий Петрович посмотрел на Катю, которая смеялась чему-то, что сказал Славик. На Валентину, которая вышла на крыльцо, вытирая руки о фартук. На небо — синее, майское, бездонное.
Шесть миллионов рублей, которых больше нет. Дочь, которая научилась жить без него. Сын, который так и не повзрослел.
И тишина. Та самая тишина, которую так любят деньги.
Только вот деньги кончились. А тишина — осталась.