Зоя Ивановна сидела на кухне и смотрела на последнюю купюру в кошельке. Пятьсот рублей. До пенсии ещё неделя. В холодильнике — полпачки масла и засохший сыр. А из комнаты доносился звонкий смех невестки, болтающей с подругой по телефону.
Год назад она радовалась, что в квартире станет шумно и весело. Год назад она не знала, что это веселье будет стоить ей двести тысяч рублей и всех накоплений на старость.
А началось всё с субботнего звонка.
Зоя Ивановна как раз собиралась в магазин за кефиром, когда зазвонил телефон. Голос у сына был торжественный, будто собирался сообщить о повышении.
— Мам, мы тут с Настей посоветовались. Она хочет к тебе переехать. С Ванечкой.
— Ко мне? — переспросила Зоя Ивановна, хотя прекрасно расслышала.
— Ну да. У тебя же садик прямо во дворе. А от нас ей час добираться. И тебе компания будет, а то живёшь одна, скучаешь небось.
Она скучала, это правда. После смерти мужа три года назад двухкомнатная квартира казалась слишком большой и слишком тихой. Телевизор включала, просто чтобы голоса слышать.
— А Настя сама-то хочет? — осторожно уточнила она.
— Мам, это её идея! Она говорит, вы отлично поладите. И Ванечке бабушка рядом — это же здорово.
Внуку было три с половиной года, и Зоя Ивановна видела его от силы раз в месяц. Настя всегда была занята, Виталий работал, а сама напрашиваться в гости пожилая женщина не любила. Не хотела быть обузой.
— Ну если Настя не против, я только рада. Когда переезжать думаете?
— В следующие выходные. Ты там комнату приготовь, ладно?
Зоя Ивановна положила трубку и вместо магазина пошла разбирать бывшую комнату сына. Там стоял старый диван, шкаф с сезонными вещами и гладильная доска. Всё это нужно было куда-то деть — освободить место для детской кроватки.
За неделю она успела многое. Диван отдала соседке — у той дача пустовала. Шкаф разобрала и вынесла — всё равно дверцы не закрывались. Купила новые занавески, весёленькие, с машинками, чтобы Ванечке понравилось. Три тысячи из накоплений — но разве это деньги, когда речь о внуке.
Тогда она ещё не знала, что эти три тысячи станут первой каплей в море.
Настя приехала в воскресенье к обеду. Стояла ранняя осень, и Виталий привёз её на машине, забитой сумками.
— Вить, может останешься, пообедаем вместе?
— Не, мам, дела, — отмахнулся сын. — Вы тут устраивайтесь.
Он чмокнул жену в щёку, потрепал сына по голове и уехал. Зоя Ивановна осталась в прихожей среди сумок.
— Ну что, показывайте хоромы, — сказала невестка и улыбнулась.
Улыбка была хорошей, открытой. Зоя Ивановна как-то сразу успокоилась. Настя молодая, тридцать два года, энергичная. Вдвоём веселее будет.
— Вот ваша комната. Занавески новые повесила, Ванечке понравятся. И кроватку у соседки одолжила, пока свою не привезёте.
— Ой, спасибо, Зоя Ивановна! Уютненько. Ванька, смотри, машинки!
Ванечка машинки проигнорировал — увидел на полке старые игрушки отца: деревянные кубики с буквами и потрёпанного зайца.
— Это папины ещё, — пояснила Зоя Ивановна. — Можешь поиграть, только аккуратно.
Мальчик схватил зайца и потащил в комнату. Настя пошла за ним, а Зоя Ивановна отправилась готовить обед. Гости всё-таки.
Первые недели прошли в хлопотах. Настя устраивала Ванечку в садик — благо начался сентябрь, и места ещё были. Зоя Ивановна помогала: ходила на собеседование к заведующей, подписывала бумаги. Вечерами вместе смотрели телевизор, и пожилая женщина радовалась, что в квартире наконец-то стало людно.
— Зоя Ивановна, а вы борщ готовить умеете? — спросила Настя как-то за ужином. — Виталик так его любит, а у меня не получается.
— Умею, конечно. Завтра сварю.
Она сварила. Настя похвалила, Ванечка съел две тарелки.
На следующий день невестка попросила котлеты. Потом — запеканку для Ванечки. Потом — блины на завтрак. Зоя Ивановна готовила и не замечала, как постепенно вся кухня стала только её территорией. Настя туда почти не заходила — только чай наливала да йогурты из холодильника доставала.
— Ты бы отдохнула, я сама приготовлю, — предложила однажды свекровь.
— Да что вы, у вас так вкусно! Я всё равно так не смогу.
Зоя Ивановна продолжила готовить. Три раза в день. Завтрак, обед, ужин. На троих — это совсем другие объёмы.
К концу первого месяца она заметила странное. Холодильник пустел с космической скоростью. Раньше закупалась раз в неделю, хватало до субботы. Теперь к среде не оставалось ни молока, ни сыра, ни овощей.
— Настя, может, в магазин вместе сходим? Одной тяжело таскать.
— Зоя Ивановна, я с Ванечкой целый день, некогда по магазинам, — ответила невестка, не отрываясь от телефона. — Может, вы сами? Я вам денег дам.
— Ну давай.
Настя протянула ей пятьсот рублей.
Зоя Ивановна посмотрела на купюру и не знала, что сказать. Пятьсот рублей — это батон хлеба, пачка молока и, если повезёт, полкило курицы на акции. На троих. На неделю.
Она добавила своих две тысячи и пошла в магазин. Решила — временно, невестка просто не сориентировалась с ценами. Молодые же, картой прикладывают и не смотрят, сколько набежало.
В следующий раз Настя дала тысячу. Через неделю — восемьсот. Потом забыла совсем, а когда Зоя Ивановна напомнила, сделала удивлённое лицо:
— Ой, точно! У меня наличных нет, с карты скину. Скажите номер.
Зоя Ивановна продиктовала. Деньги так и не пришли.
Напоминать второй раз она постеснялась.
С коммуналкой вышло то же самое. Квитанция за первый месяц — три тысячи вместо обычных двух. Воды больше, света больше.
— Настя, давай коммуналку пополам. Всё-таки вас двое.
— Зоя Ивановна, вы же понимаете — Виталик один работает, у нас ипотека, — начала объяснять невестка. — Мы рассчитывали, что временно, пока Ванька в садик не пойдёт. Потом я на работу выйду, тогда и договоримся.
— Так Ванечка уже ходит в садик.
— Ну он же на полдня. Мне его в двенадцать забирать. Куда я пойду работать на четыре часа?
Логика была железная. Зоя Ивановна заплатила сама.
И в следующем месяце тоже. И потом. Квитанции росли — зима, горячая вода, отопление. Настя любила душ по два раза в день и стирку через день, даже если грязного набиралось на четверть барабана.
— Мам, как вы там? — позвонил Виталий в конце февраля.
— Нормально. Ванечка растёт, в садике хвалят.
— Отлично. Настя говорит, вы прямо сдружились. Я рад, честно. Всегда мечтал, чтобы мои женщины ладили.
Его женщины. Зоя Ивановна усмехнулась про себя. Одна ладила, а вторая обеспечивала это согласие за свой счёт.
— Вить, заедешь на выходных? Давно не виделись.
— Мам, работы много, сама понимаешь. Как освобожусь — заскочу.
Он не заскочил ни в марте, ни в апреле, ни в мае. Звонил раз в две недели, спрашивал, как дела, передавал привет Насте — и всё.
Зоя Ивановна иногда думала: может, сама виновата, вырастила такого отстранённого? Но вспоминала, как он маленький прибегал к ней с каждой царапиной, рассказывал про школу, про друзей, про первую влюблённость. Куда всё делось? Когда он стал чужим?
Настя тем временем освоилась окончательно.
Она занимала диван с телефоном в руках, пока Зоя Ивановна играла с Ванечкой в кубики или читала ему книжки. Выходила из душа, оставляя на полу мокрые полотенца, и удивлялась, когда свекровь просила их поднять. Приглашала подруг — и Зоя Ивановна должна была угощать их чаем с покупным печеньем, потому что в буфете больше ничего не было.
— Это моя свекровь, — представляла Настя. — Зоя Ивановна, это Лена, это Катя.
Подруги вежливо здоровались, садились на кухне, громко смеялись и обсуждали сериалы, в которых Зоя Ивановна ничего не понимала. Она уходила к себе, закрывала дверь и пыталась читать. Не получалось.
Однажды гостьи ушли около одиннадцати. Зоя Ивановна вышла на кухню и обнаружила погром: грязные чашки, крошки, фантики, залитая чаем скатерть. Молча убрала, помыла, протёрла. Настя не вышла из комнаты, хотя свет там горел.
Утром свекровь сказала:
— Настя, мне тяжело после твоих гостей убирать. Может, в следующий раз сама?
— Зоя Ивановна, да что там убирать-то было, три чашки! Вы преувеличиваете.
Три чашки, четыре тарелки, пять ложек, сахарница без крышки. Но спорить Зоя Ивановна не стала.
Она уже привыкла не спорить.
К лету ситуация стала критической.
Пенсия — девятнадцать тысяч рублей. До переезда невестки хватало: коммуналка две тысячи, продукты семь-восемь, лекарства тысяча, телефон пятьсот. Оставалось даже отложить — на чёрный день, на подарки внуку, на обновки.
Теперь траты выросли до тридцати пяти тысяч. Коммуналка — четыре. Продукты — восемнадцать, потому что ребёнку нужны фрукты, творог, йогурты, соки. Бытовая химия, которая раньше тянулась месяцами, заканчивалась за две недели.
Разницу в шестнадцать тысяч Зоя Ивановна брала из накоплений. Тех самых, которые они с мужем откладывали на старость, на болезни, на похороны — чтобы никого не обременять.
За год ушло почти двести тысяч. Осталось около тридцати.
Она сидела вечером на кухне, смотрела в стену и считала. Тридцать разделить на шестнадцать — меньше двух месяцев. В августе деньги закончатся совсем.
А что потом?
Просить у сына? У него ипотека. У Насти? У неё никогда нет наличных.
В горле встал комок. Шестьдесят семь лет, всю жизнь работала, копила — и вот сидит в собственной квартире без копейки.
— Настя, нам надо поговорить.
Невестка смотрела видео на телефоне. Ванечка спал после обеда.
— Что такое, Зоя Ивановна?
— Я хочу, чтобы мы хотя бы продукты пополам покупали. У меня денег не хватает.
Настя подняла глаза:
— В смысле?
— В прямом. Пенсия — девятнадцать тысяч. Трачу тридцать пять. Год так живу, накопления почти закончились.
— Так вы же говорили, что рады нас принять! — Настя выглядела искренне удивлённой. — Мы думали, вам в радость — компания и всё такое.
— Компания в радость. А кормить и содержать взрослую женщину и ребёнка — не по карману.
Настя помолчала.
— Я Виталику позвоню.
— Позвони. Давно пора было.
Сын перезвонил через два часа. Зоя Ивановна укладывала Ванечку, читала про Колобка — уже третий раз, мальчик любил эту сказку.
— Мам, ты что там устроила? — голос недовольный.
— Ничего не устроила. Попросила Настю участвовать в расходах.
— Настя сказала, ты с неё деньги требуешь.
— Не требую. Предложила пополам.
— Мам, она же с ребёнком сидит, какие у неё деньги? — возмутился сын. — Я один работаю, у нас ипотека. Ты знаешь.
— Знаю. И что?
— Как что? Потерпи, Ванька подрастёт, Настя на работу выйдет.
— Вить, Ванечке уже почти пять. Он в садик ходит с сентября. Настя не работает и не ищет. Она телефон с рук не выпускает — вот и вся занятость.
— Ты не понимаешь, она устаёт. Ребёнок — это тяжело.
— А я не устаю? Готовлю три раза в день, убираю квартиру, играю с внуком, пока твоя жена отдыхает. Мне шестьдесят семь лет, Виталий. И у меня заканчиваются деньги.
Сын замолчал.
— Мам, ну как тебе не стыдно, — наконец выдавил он. — Она же мать моего ребёнка.
— А я кто?
— Ты моя мама.
— Вот именно. Только твоя мама должна содержать твою жену и твоего сына. А ты считаешь, что так и надо.
Виталий буркнул:
— Я подумаю, что можно сделать.
И повесил трубку.
Думал он две недели.
Настя всё это время ходила с обиженным лицом, не разговаривала со свекровью и демонстративно забирала Ванечку к себе, едва тот тянулся к бабушке.
Зоя Ивановна терпела. За год научилась.
Виталий приехал в субботу — впервые за полгода. Сел на кухне, принял чашку чая.
— Мам, мы посоветовались. Настя обиделась, но я объяснил, что ты права по-своему. Решили: Настя будет давать пять тысяч в месяц на продукты.
Пять. Из восемнадцати.
— А коммуналка?
— Ну мам, не мелочись. Это же твоя квартира.
— Моя. Но расход воды и света вырос вдвое.
— Ладно, ещё тысячу. Шесть тысяч в месяц. Договорились?
Зоя Ивановна посчитала. Шесть из шестнадцати — меньше половины. Она всё равно будет доплачивать десять тысяч. Накопления закончатся в ноябре, а не в августе.
— Нет, — сказала она.
— Что?
— Не договорились. Мало.
— Мам, ты совсем? Мы и так навстречу идём! У нас ипотека, Настя не работает. А ты жилы тянешь.
— Я тяну? — голос остался спокойным, хотя внутри всё дрожало. — Вить, ты хоть раз за год спросил, как я живу? Хватает ли на лекарства? Есть ли деньги на хлеб?
— Ты же не жаловалась.
— А надо было? Сын должен сам думать о матери.
— Мам, хватит нотаций. Шесть тысяч. Больше не можем.
Зоя Ивановна набрала воздуха:
— Тогда пусть Настя съезжает.
Виталий замер.
— Чего?
— Пусть возвращается в вашу квартиру. Ипотека есть, квартира есть.
— Ты серьёзно?
— Абсолютно.
Настя съехала через месяц.
Не потому что муж убедил — сама решила. Позвонила подруге, пожаловалась на свекровь, и та сказала: «Насть, ну чего терпишь, езжай домой, зачем тебе эта старуха».
Старуха услышала случайно — дверь была приоткрыта.
— Она меня деньги трясти начала, представляешь? — возмущалась Настя. — Я мать её внука, год с ребёнком сидела, а она — давай пополам за продукты!
Зоя Ивановна представила. Получалось — она злодейка. Жадная бабка, позарившаяся на деньги бедной невестки. Год бесплатного жилья, год бесплатной еды, год бесплатной няни и домработницы — не считается. А просьба внести вклад — преступление.
Она ушла к себе и ничего не сказала.
Какой смысл?
Переезд был быстрым.
Виталий приехал в воскресенье, загрузил сумки. Настя молча одевала Ванечку. Мальчик не понимал, что происходит, тянулся к бабушке.
— Баба, я хочу кубики!
— Забери с собой, солнышко. Твои теперь.
— И зайку?
— И зайку.
Она достала из шкафа потрёпанного зайца — того, что когда-то принадлежал маленькому Виталику.
Настя стояла в дверях с выражением несправедливо обиженного человека.
— Зоя Ивановна, вы могли просто сказать, что мы мешаем. Не надо было цирк с деньгами.
— Я не устраивала цирк. Просила помощи.
— Помощи? Вы же сами говорили — рады, что не одна. А теперь оказывается, за это платить надо.
— Настя, я не просила платить за общение. Просила участвовать в расходах. Это разные вещи.
— Какая разница, — махнула рукой невестка. — Всё равно мы тут лишние.
Виталий вышел с последней сумкой.
— Мам, мы поехали.
— Вить, подожди.
Сын остановился, глядя в пол.
— Я хочу, чтобы ты понял. Мне не стыдно, что попросила денег. Мне семьдесят скоро. Накопления закончились — те, что я потратила на твою семью. Пока ты не помогал никому из нас.
Молчание.
— Ты решил, что мать справится. Настя решила, что свекровь обязана. А я просто хотела быть рядом с внуком и надеялась, что будет по-честному.
— Мам, ты усложняешь...
— Нет. Всё просто. Вы жили бесплатно, я платила, а когда попросила помощи — стала врагом.
Виталий взял сумку и пошёл к лифту. Настя подхватила Ванечку.
— Баба, пока! — помахал мальчик.
— Пока, солнышко.
Дверь закрылась.
Зоя Ивановна прислонилась к стене и несколько минут просто стояла, слушая, как гудит уезжающий лифт.
После их отъезда квартира звенела тишиной. Не той привычной, что была до них, а другой — пустой, как комната после похорон.
Раньше тишина была нейтральной. Теперь в ней не хватало детского смеха, топота маленьких ног, вопросов «баба, а это что?».
Зоя Ивановна прошла по комнатам. В бывшей детской остались вмятины на ковре от кроватки. Занавески с машинками висели на месте — Настя не стала снимать. На полке зияла пустота: ни кубиков, ни зайца.
Она села и просто посидела. Потом встала, пошла на кухню.
Один чайник. Одна чашка. Один кусок сахара.
Первый месяц без них был странным.
С одной стороны — свобода. Готовь что хочешь, хоть кашу на воде. Не убирай за кем-то, не стирай чужое, не слушай бесконечные телефонные разговоры.
С другой — пустота. Гулкая, неуютная. Хотелось включить телевизор погромче, чтобы заглушить.
Внука Зоя Ивановна увидела только через шесть недель. Настя звонить перестала, на сообщения отвечала односложно: «Всё нормально», «Ванечка здоров», «Позже». Позже не наступало.
Виталий появился в конце октября. Без предупреждения, один. Зоя Ивановна открыла дверь и не сразу узнала — похудел, под глазами тёмные круги.
— Привет, мам. Можно?
— Заходи.
Сел на кухне, на своё место.
— Ванечку хочу увидеть, — сказала она. — Скоро два месяца.
— Знаю. Настя обижена.
— На что?
— На всё. Говорит, ты её выгнала.
— Не выгоняла. Попросила участвовать в расходах. Дальше вы сами решили.
Виталий кивнул. Помолчал.
— Мам... Я тут думал. Много. Ты была права.
— В чём?
— Во всём. Я не помогал. Ни тебе, ни Насте по-настоящему. Скинул на вас и думал — само утрясётся.
— Не утряслось.
— Не утряслось. Настя дома сидит, говорит — устала, хочет ещё год «в декрете». Только она не работала ни дня за четыре года, какой декрет? А я пашу, кредит тяну, продукты теперь сам покупаю. Знаешь, сколько это?
— Знаю. Восемнадцать тысяч. Если нормально питаться.
Виталий присвистнул:
— Серьёзно?
— Можешь сам посчитать.
Он потёр лицо.
— Мам, я не хотел, чтобы так вышло. Думал, вам хорошо вместе, ты сама говорила. Откуда мне было знать про деньги?
— Можно было спросить.
— Да. Можно было. Не спросил.
Чайник закипел. Зоя Ивановна налила две чашки, достала печенье — недорогое, овсяное.
— Мам, прости меня, — сказал Виталий. — Я виноват. Перед тобой.
— Не сержусь, Вить.
— Не то слово. Ты расстроилась. Обиделась. Имела право.
— Имела. Но что толку. Ты мой сын. Люблю.
— И я тебя, мам. Только забыл показывать.
После того разговора Виталий стал звонить чаще. Раз в неделю, иногда два. Рассказывал про работу, про Ванечку, про парк по выходным. Про Настю — мало и неохотно.
Внука Зоя Ивановна увидела в ноябре, перед его пятилетием. Виталий привёз сам.
— Настя на маникюре. Сказала, справимся.
Ванечка вбежал в квартиру и сразу к шкафу:
— Баба, а где игрушки?
— Ты же домой увёз, помнишь?
Мальчик надулся:
— Хочу здесь играть.
— Давай порисуем. Или почитаем. Про Колобка?
— Про Колобка!
Сели на диван с книжкой. Виталий смотрел из дверей и улыбался.
К Новому году всё устаканилось, как говорил покойный муж.
Настя по-прежнему обижалась, но не мешала мужу привозить сына. Виталий привозил раз в две недели, иногда на целый день. Зоя Ивановна готовила внуку запеканку, играла в кубики — они снова поселились на своём месте — и читала перед сном.
Денег больше не просила. После отъезда невестки расходы упали до прежних, даже ниже — привыкла экономить. Из накоплений осталось около двадцати тысяч.
Виталий однажды спросил:
— Мам, деньги нужны?
— Нет, сынок. Справляюсь.
— Точно? Могу присылать.
— Точно. Лучше внука привози чаще.
Но на день рождения матери он перевёл десять тысяч с подпиской: «Прости, что так поздно».
Зоя Ивановна смотрела на экран и не понимала, почему он расплывается.
Потом поняла.
Настя так и не позвонила. Ни разу.
Когда Виталий привозил сына, она оставалась в машине или уезжала. При случайных встречах здоровалась сухо и проходила мимо.
Что она рассказывала подругам, Зоя Ивановна не знала. Наверное, ту же историю: злая свекровь выгнала мать с ребёнком, потребовала деньги. Опровергать не было сил. Кто хочет — поверит. Кто знает её — сам разберётся.
В конце декабря Настя написала: «Зоя Ивановна, если остались Ванечкины вещи, передайте через Виталия».
В шкафу лежала постиранная пижама, пара носков и раскраска. Зоя Ивановна сложила в пакет, отдала сыну.
Ответ пришёл через несколько дней: «Спасибо».
Одно слово. Без точки.
Весной Виталий пришёл один. Без предупреждения, как в октябре. Сел на кухне, от чая отказался.
— Мам, мы с Настей расходимся.
Зоя Ивановна села напротив.
— Почему?
— Много всего. Думал, после того случая с тобой она задумается. А она только обозлилась. На тебя, на меня. Говорит, я должен был защитить, а предал.
— Ты не предал.
— Знаю. Но понял кое-что. Поздно.
— Что?
Виталий потёр лоб. Снова уставший, как осенью.
— Что она никогда не была партнёром. Я работал — она тратила. Я строил — она сидела. Думал, так и надо, моя роль — обеспечивать. А потом увидел, как она с тобой, и всё стало ясно.
— Вить, не только себя вини.
— Не виню. Просто устал тащить один. Ты год тащила — и всё. Я пять лет — тоже на грани.
Зоя Ивановна встала, поставила чайник. Чай всегда помогает, когда не знаешь, что сказать.
— А Ванечка?
— Будем решать. Хочу, чтобы со мной жил. Но Настя не согласится.
— Конечно. Она мать.
— Мать, — горько усмехнулся сын. — Которая год просидела в телефоне, пока её ребёнком занималась моя мама. За свой счёт.
Чайник закипел. Зоя Ивановна разлила чай, села, взяла сына за руку:
— Вить, я буду рядом. Что бы ни случилось.
— Знаю, мам. Теперь знаю.
Они сидели на кухне, пили чай и молчали.
За стеной жили соседи, на улице шумели машины, где-то лаяла собака. Обычная жизнь, обычный вечер.
Только в этой обычности появилось что-то новое. Или вернулось забытое.
Когда сын приходит к матери не потому что некуда деться, а потому что хочет. Когда можно молчать и не чувствовать неловкости. Когда понимаешь: деньги — это деньги, а семья — то, что остаётся, когда они заканчиваются.
Зоя Ивановна допила чай и подумала: может, всё это было нужно, чтобы он повзрослел. Дорого обошлось — двести тысяч, год нервов, разрыв с невесткой. Но дороже было бы молчать.
— Мам, — окликнул Виталий.
— Что?
— Спасибо, что тогда сказала. Про деньги, про всё.
— Не за что.
— Нет, серьёзно. Если бы терпела дальше, я бы не узнал. И всё бы так и шло.
Она вытерла руки, повернулась:
— Знаешь, что я поняла? Помощь — это когда помогают тебе. А не когда ты помогаешь другим за свой счёт, пока тебя называют помощью.
Виталий кивнул, встал, обнял её.
— Постараюсь запомнить.
— Постарайся. А то снова кто-то будет тащить, а остальные — делать вид, что так и надо.
Она похлопала его по спине. Он отстранился, улыбнулся — криво, но по-настоящему.
— Пойду. Позвоню на неделе.
— Позвони. И Ванечку привози.
— Обязательно.
Дверь закрылась.
Зоя Ивановна осталась одна. Но теперь это была другая тишина — не гулкая, а спокойная. Как будто всё, что должно было случиться, уже случилось.
А что дальше — будет видно.