Двадцать лет она не пробовала собственный холодец. Готовила — да. Украшала морковкой и горошком — да. А есть — не успевала. Гости съедали раньше, чем Марина добиралась до стола.
В то утро она проснулась в пять — без будильника. Тело само знало: сегодня гости. Десять человек, не меньше.
Марина лежала с открытыми глазами и мысленно прокручивала список: холодец застыл, салаты нарезать, горячее поставить, хлеб достать из морозилки. Свекровь с её мужем Николаем Петровичем приедут первыми. Потом Сашка — младший брат Виталия — с женой Леной и двумя детьми. Соседи Петровичи, которых муж каждый раз зовёт «для массовости». И ещё непременно кто-нибудь заглянет «на огонёк».
— Ты чего не спишь? — сонно пробормотал Виталий, не открывая глаз.
— Пора вставать.
— Рано ещё. Гости к двум придут.
Марина ничего не ответила. Просто встала и пошла на кухню.
За двадцать три года совместной жизни она перестала объяснять мужу очевидное. Что праздничный стол на десять человек не появляется сам собой. Что между «гости к двум» и «всё готово к двум» — восемь часов непрерывной работы. Восемь часов, о которых он не догадывается, потому что спит.
Виталий любил принимать гостей. Это была его страсть, его способ чувствовать себя значимым.
Ещё его мать, Зинаида Павловна, говорила: «Витенька у нас хлебосольный, весь в отца». Отец умер, когда Виталию было четырнадцать. Марина иногда думала, что муж так и застрял в образе того отца — широкого, щедрого, хозяина дома. Только отец, по рассказам свекрови, сам мог и картошку почистить, и мясо разделать, и стол накрыть, пока жена отдыхала.
А Виталий — нет. Виталий умел только сидеть во главе стола, поднимать рюмку и говорить тосты.
Марина достала из холодильника кастрюлю с холодцом. Проверила — застыл ровно, хорошо. Вчера до одиннадцати вечера возилась. Теперь нарезать, разложить по тарелкам, украсить. Потом салаты — три вида. Свекровь не ест майонез. Дети Сашкины признают только оливье, причём без горошка. Сосед Петрович любит «поострее» — для него отдельно селёдка под шубой с двойным луком.
Она работала методично, как хорошо отлаженный механизм.
В семь тридцать поставила тесто на пирог — Виталий без пирога праздник не признавал.
В восемь начала резать овощи.
В девять — разделывать курицу.
К десяти на кухне негде было повернуться от мисок, досок и полуготовых блюд.
— Доброе утро, хозяюшка!
Виталий появился в свежей футболке и спортивных штанах. Бодрый, выспавшийся. Потянулся, с удовольствием втянул носом воздух.
— Пахнет вкусно! Что у нас сегодня?
— Всё как обычно. — Марина не отрывалась от курицы. — Холодец, три салата, горячее, пирог.
— Красота!
Он открыл холодильник, достал кефир. И как бы между прочим добавил:
— Я, кстати, Михалычу позвонил. Он тоже придёт. С женой.
Марина замерла с ножом в руке.
— Какому Михалычу?
— С работы. Помнишь, рассказывал? Недавно в наш отдел перевёлся. Сказал, планов на праздник нет. Неудобно человеку одному сидеть.
— Виталий, у нас уже десять человек.
— Ну будет двенадцать. Какая разница? Стол большой.
— Стол большой. А еды — на десятерых.
— Так ты же волшебница! — Он подмигнул и чмокнул её в макушку. — Всегда всё успеваешь. Я в тебя верю!
Ушёл в комнату.
А Марина стояла и смотрела на полуразделанную курицу. Одна курица — восемь порций максимум. Нужна вторая. Которой нет. И салатов теперь мало. И хлеба.
Она медленно выдохнула.
В магазин. Сейчас. Бросив всё.
В сетевом супермаркете Марина бродила между полками, как в тумане. Ещё одна курица. Упаковка горошка. Майонез. Сметана — на всякий случай. Хлеб. И что-нибудь на закуску, потому что двенадцать голодных человек сметут всё за первые полчаса.
Она взглянула на часы: десять сорок.
Гости к двум.
Три с небольшим часа на всё.
Успеть можно, но впритык. Без душа, без причёски, без минуты отдыха.
Опять.
Когда Марина вернулась с тяжёлыми пакетами, Виталий сидел перед телевизором.
— О, вернулась! Долго ты. Парад красивый, смотри, какая техника!
— Мне некогда. Пакеты разберёшь?
— Сейчас, вот только досмотрю.
Марина разобрала пакеты сама. Включила духовку. Запихнула вторую курицу. Вернулась к салатам.
Виталий комментировал парад из комнаты — словно она могла его слышать сквозь гул вытяжки и стук ножа.
В час дня Марина выглянула из кухни:
— Стол накроешь?
— Конечно! Только душ приму.
Душ занял сорок минут. Потом он полчаса выбирал рубашку. Потом искал носки.
Без пятнадцати два стол всё ещё не накрыт.
— Виталий!
— Иду! Скатерть где?
— В шкафу, верхняя полка.
— В каком шкафу?
— В спальне.
— Там нет.
Марина вытерла руки о фартук. Прошла в спальню. Открыла шкаф. Достала скатерть — с той самой полки, где она лежала последние двадцать лет.
— Вот.
— А, точно. Не заметил.
Первый звонок в дверь — четырнадцать ноль семь.
Свекровь с порога:
— Мариночка, холодец есть? Витенька так любит! Мой рецепт?
— Ваш, Зинаида Павловна. С говядиной.
— Умничка! А пирог? С капустой?
— С мясом.
— Прекрасно!
Виталий выплыл из комнаты, раскинув руки:
— Мама! Николай Петрович! С праздником!
Обнимал, хлопал по плечам, вёл к столу, усаживал.
Марина смотрела из кухни.
Вот он — момент славы. Сейчас соберутся все, и Виталий будет сиять, шутить, наливать, произносить тосты. А она так и останется здесь. Подогреть горячее. Вынести салаты. Подрезать хлеба. Убрать грязные тарелки. Принести чай.
И даже не попробует холодец, который варила до полуночи.
Стол получился красивый.
Марина сама это видела, когда вынесла последний салатник. Холодец с узорами из морковки. Оливье в большой салатнице. Селёдка под шубой. Нарезка. Горячее с золотистой корочкой. Пирог — румяный, пышный.
— Вот это стол! — восхитился Петрович. — Мариночка, золотые руки! Виталий, повезло тебе!
— Ещё бы! — Виталий сиял. — Мы с Маринкой — команда. Я организую, она готовит. Идеальный тандем!
Марина криво улыбнулась и ушла на кухню помешать соус.
За спиной — тосты, смех, звон рюмок. Виталий произносил речь. Что-то про великий праздник, про память, про дедов и прадедов. Говорил красиво, голос густой, приятный. Гости аплодировали.
— Мариночка, а вы к нам не присядете? — Это жена Михалыча, худенькая женщина с усталым лицом. — Стол накрыт, всё готово. Посидите.
— Сейчас. Только второе вынесу.
Марина вынесла курицу. Села с краю. Потянулась за салатом — но тут свекрови понадобился чай без сахара, Николай Петрович попросил воды, Петрович поинтересовался, есть ли ещё хлеб, а Сашкины дети разлили компот.
Когда она наконец взяла вилку, холодец кончился.
— Ой, Мариночка, вам не досталось! — всплеснула руками жена Михалыча. — Такой вкусный был!
— Ничего. Я не очень люблю холодец.
Враньё.
Она любила. Просто не успевала попробовать. Каждый праздник. Из года в год.
В одиннадцать вечера последние гости ушли.
Марина стояла посреди комнаты и смотрела на разгром. Жирные тарелки, скомканные салфетки, пятна на скатерти, объедки, крошки на полу. В раковине — гора кастрюль и сковородок.
Виталий рухнул на диван:
— Ух, устал! Хорошо посидели. Михалыч сказал, лучшего застолья не видел. Мама в восторге. Ты молодец, Маринка!
Она молча начала собирать тарелки.
— Не убирай сейчас. Завтра доделаешь. Отдохни.
— Если до завтра — засохнет. Потом не отмоешь.
— Ну тогда давай быстренько.
Быстренько.
Марина посмотрела на мужа — он уже закрывал глаза, устраиваясь на подушках. Его «быстренько» означало: ты делай, а я посплю.
Она мыла посуду до половины второго ночи.
Одна.
Руки в перчатках — иначе кожа не выдерживала. Спина ныла. Ноги гудели. С пяти утра на ногах — почти двадцать часов.
Когда последняя кастрюля встала на место, Марина села на табуретку и несколько минут просто сидела, глядя в пустоту.
В спальне Виталий храпел — размеренно, сыто, как человек, который прекрасно провёл день.
Через две недели Виталий объявил:
— Маринка, у мамы юбилей скоро. Семьдесят пять лет. Надо отметить по-человечески. Думаю, человек пятнадцать соберём.
— Где?
— У нас, конечно. Квартира большая, стол раздвинем.
Марина молчала.
— Ты чего? — не понял Виталий. — Не хочешь?
— Хочу спросить. Готовить кто будет?
— В смысле?
— В прямом. Пятнадцать человек — это пятнадцать порций горячего, пятнадцать порций каждого салата, закуски, выпечка, напитки. Кто?
— Ну ты. Как обычно.
— А ты?
— Я — организационные вопросы. Позвонить, пригласить, рассадить, тосты, атмосферу. Это тоже работа!
Марина смотрела на мужа. На этого большого, уверенного в себе мужчину, который искренне считал, что «создать атмосферу» равноценно восемнадцатичасовому марафону на кухне.
И вдруг почувствовала такую усталость, что даже злиться не осталось сил.
— Нет, — сказала она.
— Что «нет»?
— Я не буду готовить на пятнадцать человек.
Виталий опешил:
— Мамин юбилей! Семьдесят пять! Это важно!
— Важно. Поэтому закажем столик в ресторане. Там накормят, уберут, и не придётся посуду до утра мыть.
— В ресторане?! — Он произнёс это так, будто она предложила праздновать на свалке. — Это же другое! Холодно, казённо. Мама любит домашний уют!
— Тогда готовь сам.
Виталий рассмеялся. Искренне, от души.
— Маринка, ну ты даёшь! Я же не умею!
— А я умела, когда в двадцать лет замуж выходила?
Он перестал смеяться.
— Это другое. Ты — женщина.
— И что?
— Ну… это женское дело. Готовить, уют создавать. А мужское — обеспечивать, проблемы решать.
— Какие проблемы ты решал последние двадцать три года, пока я на кухне стояла?
Виталий обиделся:
— Несправедливо. Я работаю. Деньги приношу.
— Я тоже работаю. Тоже деньги приношу. И готовлю. И убираю. И стираю. А ты — только работаешь. С девяти до шести, с обеденным перерывом. Я — без перерывов.
— Преувеличиваешь.
— Посчитай. На майские я провела на кухне восемнадцать часов. Потом два часа уборки. Итого двадцать. Ты в этот день сколько работал? Ноль. Сидел за столом, развлекал гостей и произносил тосты.
— Это тоже нужно!
— Нужно. Но это два часа. Не двадцать.
Виталий дулся три дня.
Ходил с видом оскорблённого достоинства. Обедал демонстративно молча. Вечерами смотрел телевизор так, будто Марина нанесла ему кровную обиду.
На четвёртый день позвонила свекровь:
— Мариночка, Витенька сказал, вы юбилей в ресторане хотите? Это правда?
— Обсуждаем варианты, Зинаида Павловна.
— Какие варианты? Хочу дома! По-семейному! Как всегда!
— Как всегда — значит, я буду неделю готовить, а потом сутки отмывать квартиру. Мне тяжело. Я уже не молодая.
— Ну, деточка, это же ненадолго! Раз в году!
— Раз в году — это ваш юбилей. Плюс Новый год. Плюс Восьмое марта. Плюс День Победы. Плюс дни рождения. Плюс годовщина свадьбы. Минимум семь застолий. А если Сашка попросит собраться или Виталий коллег позовёт — все десять.
— Но традиции!
— Традиции хорошие. Только их обеспечивает конкретный человек. Я. А мне, Зинаида Павловна, иногда хочется просто посидеть за столом. Как гостье. Поесть горячего, пока горячее. Попробовать холодца, пока он не закончился. Поговорить с людьми, а не метаться между кухней и комнатой.
Свекровь помолчала.
— Виталий в отца. Тот тоже любил гостей.
— Но он сам готовил. Вы рассказывали.
— Готовил, — вздохнула Зинаида Павловна. — Его коронное — утка с яблоками. Мы вместе возились: он утку, я гарниры. После гостей вместе убирали.
— Вот, — сказала Марина. — Вместе.
Через неделю Виталий зашёл на кухню. Марина готовила обычный ужин — без праздников, без гостей, без пятнадцати салатов.
— Маринка, — сказал он неуверенно. — Я подумал.
— О чём?
— Насчёт маминого юбилея. Может, ты права. Ресторан удобнее.
Марина обернулась:
— Серьёзно?
— Серьёзно. Только… — он замялся. — Может, не ресторан? Дорого. Закажем доставку. Готовые салаты, нарезки, горячее. Дома сервируем — и посидим.
Марина отложила лопатку:
— И убираем вместе?
Виталий поморщился:
— Ладно. Вместе.
— И гостей не пятнадцать, а десять?
— Мама расстроится…
— Твоя мама расстроится, что я полгода после юбилея буду спину лечить?
Он вздохнул:
— Ладно. Десять.
Марина смотрела на мужа и пыталась понять: сдаётся искренне или ждёт, что она передумает. С Виталием никогда не угадаешь. Он умел отступать, а через неделю возвращаться к своему как ни в чём не бывало.
— Давай так, — сказала она. — Сначала проверим. На нашу годовщину.
— Годовщину?
— Свадьбы. Через три недели. Двадцать четыре года, если ты забыл.
— Я не забыл, — соврал он. — И что предлагаешь?
— Отметить вдвоём. Ты готовишь. Я сижу.
Виталий побледнел:
— Я?
— Ты. Ужин на двоих. Закуска, горячее, десерт. Справишься — значит, понял, каково мне. Тогда договоримся о юбилее.
— А если не справлюсь?
— Тоже поймёшь.
Годовщина выпала на субботу.
Марина встала как обычно, приняла душ, выпила кофе — и демонстративно села в кресло с книгой.
Виталий проспал до десяти. Потом долго завтракал. Потом листал рецепты в телефоне — она слышала бормотание: «Нарезать кубиками… обжарить до золотистой корочки… что значит "аль денте"?..»
В двенадцать он появился на пороге:
— Маринка, где большая кастрюля?
— В шкафу под плитой.
— Там нет.
Марина даже не встала:
— Левая дверца, нижняя полка.
Через минуту — грохот. Ищет крышку. Марина улыбнулась.
К часу дня на кухне стоял чад. Что-то то ли подгорело, то ли пережарилось. Марина принципиально не проверяла.
Виталий периодически выбегал:
— Сколько соли на литр воды?
— Сколько жарить курицу?
— Почему пригорает?!
— Где масло?
— Лук стал коричневый — это нормально?
На каждый вопрос она отвечала коротко. Не из вредности — просто так сама когда-то училась. Никто не стоял за спиной с подсказками. Никто не объяснял, почему тесто не поднялось.
К пяти Виталий вышел из кухни.
Вид — как после марафона. Красное лицо, мокрые волосы, фартук в пятнах, пальцы в пластырях.
— Стол накрыт, — сказал он хрипло. — Приглашаю.
Марина отложила книгу.
Стол был накрыт криво. Скатерть неровно, один угол свисал до пола. Тарелки не по центру. Салфетки — просто скомканные.
Но стол был накрыт.
Сам.
Виталий.
Впервые за двадцать четыре года.
— Садись.
Он неуклюже отодвинул стул.
Марина села.
На столе: салат из огурцов и помидоров — порезанных крупно, но вполне съедобно. Мясная нарезка — явно магазинная, но красиво разложенная. И что-то непонятное в глубокой тарелке.
— Это горячее, — пояснил Виталий. — Мясо с овощами. Рецепт из интернета.
Марина попробовала.
Соли многовато. Морковь хрустит — не дотушилась. Картошка разварилась в кашу.
Но съедобно. Честно съедобно.
— Вкусно, — сказала она.
Виталий просветлел:
— Правда?
— Для первого раза — очень неплохо.
Они ели молча. Виталий поглядывал на жену, пытаясь уловить реакцию. Марина старательно доедала всё — не потому что невероятно вкусно, а потому что впервые за двадцать четыре года кто-то готовил для неё.
— Десерт будет, — вспомнил он. — Торт купил. Сам испечь не успел, не рассчитал время.
— Торт — это хорошо.
Виталий принёс торт. Магазинный, с шоколадной глазурью. Нарезал криво, но старательно.
— Восемь часов, — сказал он вдруг.
— Что?
— Я на кухне провёл восемь часов. С десяти утра. На ужин для двоих. А ты на праздники готовишь на десять-двенадцать.
Марина кивнула:
— Да.
— Это… — он помолчал. — Это много.
— Много.
Он сидел напротив — уставший, в грязном фартуке, с порезанными пальцами. И впервые за много лет смотрел на неё по-другому. Не как на обслугу. Не как на «волшебницу», которая непонятно откуда производит праздничные столы. А как на человека.
— Я не знал, — сказал он. — Точнее, знал. Но не понимал.
Марина пила чай и молчала. Она не собиралась его утешать. Не собиралась говорить «ничего страшного». Пусть посидит с этим. Пусть переварит.
— На мамин юбилей закажем готовое, — сказал Виталий. — И уберём вместе. И гостей — восемь, не больше.
— Хорошо.
— И на Новый год. Можем вообще в ресторан. Узнаю цены.
Марина кивнула.
Виталий встал и начал собирать посуду. Неловко, гремя тарелками, чуть не уронив соусник — но сам. Без напоминаний.
Она смотрела на него и думала: двадцать четыре года. Двадцать четыре года она несла это одна. А нужно было всего лишь сказать «нет». Один раз. Твёрдо.
Лучше поздно.
На юбилей свекрови собрались восемь человек.
Стол заказали в кейтеринге — контейнеры с салатами, нарезками, горячим. Дома только разложили и накрыли. Вместе. Сорок минут.
Свекровь поджала губы:
— Не по-домашнему…
— Зато Мариночка с нами сидит, — неожиданно вступился Виталий. — А не на кухне.
Зинаида Павловна удивлённо посмотрела на сына. Промолчала.
После гостей Виталий сам отнёс контейнеры к мусоропроводу. Сам загрузил посудомойку — неправильно, пришлось переставлять, но сам. Сам протёр стол.
В одиннадцать вечера они сидели вдвоём в чистой квартире. Пили чай. Смотрели старый фильм.
Марина поймала себя на мысли: впервые после праздника она не чувствует себя выжатой. Впервые есть силы — просто сидеть и смотреть кино.
— Нормально прошло, — сказал Виталий. — Мама под конец оттаяла.
— Угу.
— Может, на Новый год так же?
Марина пожала плечами:
— Посмотрим.
Она не собиралась обещать заранее. Виталий — человек инертный. Сегодня помог, завтра забудет. Через месяц опять начнёт звать пятнадцать человек и удивляться, почему жена недовольна.
Но сегодня — сегодня было хорошо.
И это уже кое-что.
Через неделю Марина пила чай с подругой.
— Он готовил? Сам? Твой Виталий? — подруга чуть не поперхнулась. — Не верю.
— Мясо с овощами. Пересолил, но съедобно.
— И ты восемь часов сидела?
— Сидела. Читала. Он бегал, спрашивал. Я отвечала. Но не вставала.
— Как уломала?
— Никак. Просто сказала «нет».
— И согласился?
— Не сразу. Но согласился.
Подруга смотрела с уважением:
— А мой всё равно ничего не будет делать. Хоть кол на голове теши.
— Может, и будет. Если попробует сам.
— Не попробует.
— Пока не скажешь — не узнаешь.
Марина допила чай и посмотрела на часы. Через два часа Виталий вернётся с работы. Она успеет приготовить простой ужин — картошку с котлетами. На двоих. Без гостей. Без тостов. Без посуды до ночи.
И это — счастье.
Маленькое. Бытовое. Незаметное со стороны.
Но настоящее.