— Убирайся из моей квартиры и больше сюда не приходи, — тихо сказала Валентина, вытирая руки о старое кухонное полотенце. — У тебя же, как ты любишь говорить, нет матери. Вот и живи, как сирота.
Марина застыла посреди кухни, всё такая же красивая, ухоженная, в дорогом пальто, на каблуках, но какая‑то перекошенная от злости.
— Ты… ты что несёшь, мама? Белены объелась? — прошипела она.
— Какая я тебе мама? — Валентина пожала плечами. — Ты же всем рассказываешь, что ты сирота. Так будет честнее. И дверь за собой закрой.
Валентина и раньше думала, что «дожила до театра одного актёра». Но такого спектакля, как сегодня, не ожидала.
* * * * *
Ей было шестьдесят шесть. В прошлом — учитель русского языка и литературы, тридцать лет в школе, олимпиадники, сочинения «по Гоголю». В настоящем — однушка на окраине, пенсия двадцать две тысячи, таблетки для сердца в пластиковом контейнере, треснувшая плитка в ванной и экономия на всём.
Дочь - Марина родилась поздновато, в тридцать шесть. Муж ушёл, когда девочке было три года.
С тех пор Валентина тянула всё одна: уроки, подработки, репетиторство. Носила одну шубу пятнадцать лет, зато у Марины были ботинки приличные «как у всех» и поездки в Питер с классом.
— Хоть ты у меня будешь человеком, — повторяла она себе под нос, рассматривая очередной чек из универмага.
И Марина человеком стала. Большим человеком.
Бренд-менеджер в крупной компании, кредит на трёхкомнатную квартиру в новостройке, белая машина, ногти как из журнала. В приличных магазинах отоваривается, а не в «Светофоре». Всегда при макияже, даже за хлебом.
Только вот одно Валентина не учла: дочь не только большим человеком стала… но и поднялась над той, кто ее ростил.
* * * * *
В тот день Валентина подменяла дворника в бизнес-центре.
Их управляйка заключила договор: нужны были люди для работы, а у неё пенсия маленькая, да и сидеть целыми днями в четырёх стенах — крыша поедет.
Ничего стыдного. Отмоет лестницу, помоет холл, получит свои копейки. И общение какое‑никакое: не только телевизор.
Мрамор в холле был как с картинки: серый, с белыми прожилками. Валентина вела швабру, и в этот момент лифт звякнул. Двери разъехались. Из лифта вышла Марина.
Валентина сначала даже не поверила. Та самая походка — быстрая, уверенная. Дорогое тёмно-синее пальто, сумка с логотипом какой‑то иностранной фирмы, папка под мышкой. Каблуки отстукивают по мрамору: «Я‑я‑я».
Девять месяцев дочь не брала трубку. Сообщения в мессенджерах оставались непрочитанными. На дне рождения внучки — старшей Марининой дочери от первого брака — Валентину вообще не позвали.
Недавно соседка шепнула:
— Твоя Маринка, между прочим, всем говорит, что у неё родителей нет. Сиротой себя называет. Типа, сама всёго добилась.
Валентина тогда только рукой махнула: «Ерунду нести — не мешки ворочать». Но запомнила.
И вот сейчас её «сирота» идёт через холл. Живая, здоровая. Розовые щёки, губы накрашены, духами пахнет.
— Мариночка! — вырвалось у Валентины. — Доченька!
Она сама пошла навстречу. Забыла про швабру, про ведро, про то, что в халате рабочем. Хотелось просто обнять.
Марина обернулась. На секунду в глазах мелькнуло узнавание, а потом лицо стало, как тот мрамор — холодное, гладкое и чужое.
— Вы что здесь делаете? — сухо спросила она.«Вы». Не «мама».
— Подменяю нашего дворника, — попыталась улыбнуться Валентина. — Заболел он. А что, и ты здесь работаешь? Как красиво у вас…
— Немедленно уйдите отсюда, — прошипела Марина, оглядываясь по сторонам.
— Мариш, ты чего… — растерялась Валентина. — Я же просто… увидела тебя, обрадовалась…
— Ты специально, да? — зазвенел дочкин голос, тот самый, детский, только теперь пропитанный злостью. — Специально сюда приперлась, чтобы меня опозорить? Узнала, что у меня сегодня встреча с инвестором, и решила помыть тут полы?!
Она посмотрела на ведро так, будто там было не средство для мытья, а помои.
— Я твоя мать, — тихо сказала Валентина. — Мне стыдно за тебя, а не за свою работу.
Дверь в переговорную в конце холла открылась. Вышел мужчина — лет пятьдесят, крепкий, в хорошем костюме. Посмотрел на них обоих.
— Марина, что происходит? — спросил он.
Марина в одно мгновение преобразилась. Улыбка, плечи расправила, голос — сахар.
— Олег Викторович, извините, — защебетала она. — Тут какая‑то уборщица перепутала меня с кем‑то. Такое бывает…
— Я ничего не перепутала! — перебила Валентина, чувствуя, как в груди что‑то рвётся. — Я её мать. Родная!
Мужчина перевёл взгляд с неё на Марину, потом обратно.
— Так вы мать или уборщица? — спросил он без издёвки, просто констатируя факт.
— И мать, и уборщица, — кивнула Валентина. — Всё сразу. Одно другому не мешает.
Марина зашипела:
— Она сумасшедшая, не слушайте её! — почти выкрикнула она. — У меня нет матери, я выросла в детдоме! Можете проверить.
Олег Викторович странно на неё посмотрел. Затянулась пауза.
— Знаете, Марина, — медленно сказал он, — моя мать сорок лет мыла полы в поликлинике. Вставала в четыре утра, чтобы к восьми всё везде блестело. Я тоже не из богатых. И никогда в жизни не стыдился того, что она — уборщица. Наоборот, горжусь.
Он повернулся к Валентине и чуть кивнул.
— Работать дворником, уборщицей, кем угодно — не стыдно. Стыдно — живых родителей со счетов списывать.
И снова посмотрел на Марину:
— Простите, но партнёров, которые стесняются своего происхождения и врут о таких вещах, мне не надо. Нашу встречу можно считать завершённой.
Он ушёл, дверь за ним мягко закрылась.
Марина побледнела, потом покраснела.
— Это всё из‑за тебя! — прошипела она. — Из‑за тебя у меня накрылся контракт на полмиллиона!
— Нет, солнышко, — устало сказала Валентина. — Это из‑за твоей лжи. За правду не наказывают.
* * * * *
Вечером Марина всё‑таки приехала к матери. Не позвонить, не объясниться — скандал устроить.
Валентина заранее поставила чайник, достала из шкафа варенье из вишни, которое Марина любила в детстве, нарезала хлеб. Руки сами делали всё это, по памяти. Головой она уже понимала: «Приехала не мириться».
Марина не вошла — вломилась.
— Ты разрушила мою карьеру! — с порога заорала та. — Своей шваброй залезла в мою жизнь!
— Проходи, — только и сказала Валентина. — Не кричи в подъезде, соседи услышат.
— Да мне всё равно, кто услышит! — Марина швырнула сумку на табуретку. — Если бы ты была нормальной матерью, ты бы не позорила меня! Нормальные матери, между прочим, думают о будущем детей, а не таскают ведра по чужим офисам!
Валентина вдруг очень чётко вспомнила, как эта же девочка, только в три года, топала ножками и орала в детском отделе: «Куклу! Хочу куклу! ЗлАя мама!»
Тогда она не купила. Тогда денег не было. Сейчас вот — тоже не купила. Только уже не куклу, а комфортную сказку про «сироту, которая сама всего добилась»
— Я растила тебя одна, — спокойно произнесла Валентина. — Работала на трёх ставках. Сдавали комнату, чтобы ты могла в институт поступить. Я продавала всё своё золото, чтобы ты поехала на конференцию в Прагу. Помнишь?
— Я тебя об этом просила? — фыркнула Марина. — Я вообще не просила тебя рожать меня! Ты сама так решила. Не нужно было жертв, понимаешь? Сейчас ты мне мешаешь. И позоришь! Я не хочу, чтобы мои коллеги знали, что у меня мать — какая‑то там дворничиха!
Слова «дворничиха» она произнесла так, будто сказала «алкаш».
— Так, — сказала Валентина, вставая. — Достаточно.
Марина замолчала.
— Ты много лет делаешь вид, что у тебя нет родителей, — продолжила Валентина. — Я всё это терпела. Ждала, что поумнеешь. Что внуков мне привезёшь. Что скажешь “мама, прости, была дурой”. Не дождалась. Ладно.
Она подошла к комоду, открыла верхний ящик, достала оттуда Маринино свидетельство о рождении, старые фотографии — девочка с бантом, десятый класс с букетом. Положила всё это на стол.
— Забирай, — сказала она. — Это теперь тебе не нужно, раз ты сирота.
Марина уставилась на бумаги.
— Ты что, совсем с ума сошла? — прошипела. — Это же документы!
— Тебе же удобнее без них, — Валентина пожала плечами. — По бумагам у тебя мать есть, а по жизни — нет. Надо убрать эту несостыковку. Всё честно.
Она подошла к входной двери и распахнула её.
— Уходи, — тихо добавила она. — И больше сюда не приходи. Для тебя я умерла. У тебя нет матери. Ты этого так хотела — получай!
Марина стояла, как прибитая.
— Ты не имеешь права так говорить! — вспыхнула. — Я твой ребёнок!
— Нет, — Валентина покачала головой. — Мой ребёнок остался где‑то в девяностых. Та девочка, которая обнимала меня по ночам и просила ещё главу дочитать. Тебя, взрослую, жадную до чужого уважения и стыдящуюся собственной матери, я не рожала. Так что иди на все четыре стороны.
Марина схватила сумку, рванула к двери, остановилась на пороге:
— Пожалеешь ещё, старая. Будешь одна умирать, никто тебе стакан воды не подаст!
— Лучше одной быть, чем с такой дочерью, — ответила Валентина.
Дверь хлопнула. В подъезде стихли шаги.
Валентина прислонилась спиной к косяку, закрыла глаза. Слёзы навернулись сами собой. Не жалость к себе — жалко было потраченных лет, сказок перед сном, бесконечных «расшибусь, но у нее будет лучше, чем у меня».
Потом она глубоко вздохнула, вытерла лицо краем того самого кухонного полотенца, на котором только что вытирала руки, и пошла выключать чайник.
Через месяц ей позвонила та самая Леночка — Маринина однокурсница.
— Валентина Петровна, — нерешительно сказала она, — вы не обижайтесь, но Марина и правда всем рассказывала, что у неё родители умерли. А тут мы узнали, что вы живы. Такой скандал вышел. Она теперь в другой отдел перевелась.
— Понятно, — только и ответила Валентина. — Значит, сказка всё‑таки закончилась.
Она положила трубку и пошла поливать цветы на подоконнике. Орхидею, которую когда‑то купила Марина «чтоб по‑богатому», радовала новыми цветочками.
Жизнь, как ни странно, тоже продолжалась.
Валентина по утрам всё так же подменяла дворника пару раз в неделю — деньги нужны были на лекарства, на электричку до дачи, где осталась полузаброшенная грядка клубники. А вечерами читала книги.
И никто и никогда на нее больше с презрением не глядел.
Пишите, что думаете про эту историю.
Если вам нравятся такие житейские рассказы — подписывайтесь на “Бабку на лавке”. Здесь такого добра много, и новые драмы появляются каждый день!
Приятного прочтения...