— Вы понимаете, что это необратимо? Обратного пути не будет, штамп в паспорте — это лишь чернила, а вот поступок...
— Чернила иногда весят больше, чем два года жизни. Оформляйте. Я устал играть в эти прятки. Если человек хочет исчезнуть, нужно помочь ему исчезнуть из моей жизни окончательно.
Часть 1. Высота птичьего полёта
Ветер на отметке сорок метров всегда был особенным: плотным, осязаемым, словно пытался сбросить непрошеных гостей с каркаса будущего торгового центра. Фёдор затянул страховочный пояс, проверил карабины и посмотрел вниз. Люди отсюда казались суетливыми точками, хаотично снующими по асфальтовому полотну. В этой высоте была своя философия — здесь ошибки не прощались, а любая конструкция держалась на чётком расчёте и прочности соединений. Внизу, в семейной жизни, всё было иначе: там конструкции шатались от любого сквозняка, а болты, казалось, были сделаны из пластилина.
Фёдор нажал на курок гайковёрта. Звук металла, вгрызающегося в металл, заглушил мысли. Два года. Ровно столько он пытался собрать их брак, как этот каркас, но детали вечно не подходили друг к другу.
— Фёдор! Крепи балку, чего застыл! — крикнул снизу напарник, висящий на соседней ферме.
Фёдор кивнул, хотя тот вряд ли увидел, и продолжил работу. Руки делали привычные движения, а в голове крутилась вчерашняя ссора. Нелепая, абсурдная. Курица. Обычная охлаждённая тушка, которую он забыл купить после двенадцатичасовой смены. Валентина встретила его не ужином, а холодным взглядом и фразой, от которой веяло могильным холодом: «Ты меня не слышишь, значит, я тебе не нужна». И ушла. Собрала сумку и уехала к матери, хлопнув дверью.
В перерыве Фёдор спустился вниз, в бытовку. Там пахло разогретой в микроволновке гречкой и дешёвым кофе. За шатким столом сидел его друг и коллега, Артём, просматривая что-то в телефоне.
— Опять смурной? — спросил Артём, не поднимая головы. — Валя?
— Ушла. Из-за курицы. Сказала, что устала от моих капризов. Моих, представляешь? Я пашу как проклятый, ипотеки нет, квартира отцовская, живи — не хочу. А я, оказывается, капризный.
Артём отложил телефон. Он был старше, опытнее, женат уже пятый год, и его брак казался Фёдору чем-то монументальным, как бетонная плита.
— Слушай, — начал Артём, отхлебнув из кружки. — Я тебе так скажу. Бабы, они эмоциями живут. Моя Ленка тоже как-то выкинула номер, к маме уехала. Я тогда психанул, неделю не звонил. А Ленка потом сказала: «Дурак ты, я же ждала, что ты заберёшь, проявишь настойчивость». Нельзя обиду мариновать, Федя. Она прокисает и превращается в ненависть. Поезжай, поговори. Переступи через себя. Ты мужик или где? Позвони, съезди.
Фёдор посмотрел на свой телефон. Валентина не отвечала со вчерашнего вечера. Абонент недоступен или не хочет разговаривать. Злость внутри него была холодной, твёрдой, как стальная арматура. Он не чувствовал вины. Но слова друга зацепили. Может, и правда, это просто бабский каприз? Может, надо просто приехать и забрать, как нашкодившего котёнка?
— Поеду, — решил Фёдор, вставая. — Прямо сегодня после смены. Хватит в молчанку играть.
Часть 2. Лестничная площадка старой хрущёвки
Подъезд пах прокисшим мусоропроводом. Этот запах всегда вызывал у Фёдора лёгкое подташнивание. Он поднялся на третий этаж, перепрыгивая через ступеньку. В руке он сжимал букет — нелепый, купленный у метро, но должный стать символом примирения.
Звонок издал противную трель. За дверью послышались шаги, шорканье тапочек, и глазок потемнел. Щелкнул замок, но дверь открылась лишь на длину цепочки. В щели показалось лицо Антонины Петровны, матери Валентины.
— Мы поссорились? Когда? Не помню, а теперь дайте мне увидеть жену, — потребовал Фёдор у тёщи, стараясь говорить спокойно, хотя внутри начинала закипать темная, тягучая субстанция.
Антонина Петровна поджала губы, делая её лицо похожим на печёное яблоко.
— Ишь какой, «не помню», — прошипела она. — Валинка вся в слезах вчера приехала. Извёл девку. Говорит, жизни ей не даёшь, тиранишь, куском хлеба попрекаешь. Не пущу я тебя. Ей покой нужен, нервы лечить после такого мужа.
— Какого «такого»? — Фёдор упёрся рукой в косяк. — Я курицу забыл купить. Это тирания? Антонина Петровна, не валяйте дурака. Зовите Валю, нам поговорить надо.
— Нет её, — отрезала тёща. — И не будет для тебя. Ты её так обидел, что она видеть тебя не хочет. Уходи, Федя. Дай ей время. Может, через недельку, если одумаешься и прощения попросишь как следует, тогда и поговорим. А сейчас — Бог тебе судья.
Дверь захлопнулась перед его носом. Щёлкнули замки — один, второй.
Фёдор стоял, глядя на облупленную краску двери. Букет в его руке казался теперь веником. «Прощения попросишь как следует». Эта фраза эхом отражалась в его голове. Значит, играем на выдержку? Значит, я тиран?
В этот момент что-то внутри Фёдора переключилось. Щелчок был почти слышимым, как при срабатывании предохранителя. Обида исчезла. Исчезло желание мириться.
Он не стал стучать снова. Он аккуратно положил цветы на грязный бетонный пол у двери, развернулся и пошёл вниз. На улице он достал телефон, набрал номер, но не жены.
— Алло, Вадим? Привет. Ты говорил, у тебя есть толковый юрист по семейным делам? Да, мне срочно. Нет, не консультация. Мне нужен результат. Жёсткий и быстрый.
Часть 3. Подсобка ресторана «Венеция»
Валентина ловко шинковала морковь, хотя мысли её были далеко от кухни. Нож мелькал в руках, оранжевые кружочки падали в гастроёмкость. Вокруг шумели вытяжки, гремели кастрюли, повара перекрикивались матом и жаргоном, но Валя была в своём вакууме.
Прошёл месяц. Тридцать дней тишины.
— Валька, ты чего опять в облаках летаешь? — толкнула её локтем сменщица, грузная женщина по имени Лариса. — Лук не чищен, шеф сейчас орать будет.
— Да пошёл он, — огрызнулась Валентина, но взяла луковицу. — Думаю я.
— О муже своём непутёвом? — хмыкнула Лариса. — Всё не звонит?
— Не звонит, гад, — Валентина с остервенением содрала шелуху. — Мать говорит, он выжидает. Думает, я первая прибегу. А вот фигушки ему. Он меня обидел, он меня унизил. Пусть помучается. Мать сказала, мужчины, они как собаки — пока тапком не дашь, не поймут, кто в доме хозяин.
— Ну, смотри, подруга, — покачала головой Лариса. — Месяц — это срок. Мужик он ведь как... Если долго не кормить, он в другую столовую уходит.
— Кому он нужен? — фыркнула Валентина. — Монтажник. Вечно грязный, уставший. Да он без меня мхом зарастёт и дошираками питаться будет. Он же бытовой инвалид, ни постирать, ни убрать. Вернется, никуда не денется.
Она была уверена в своей правоте. Эта уверенность подпитывалась ежедневными разговорами с матерью, которая твердила, что Фёдор — птица невысокого полёта и должен быть счастлив, что Валя вообще на него посмотрела.
Вечером, после смены, Валентина вышла через служебный вход, чтобы покурить с девчонками. Улица встретила прохладой и шумом городского проспекта.
— Ой, гляньте, какая парочка! — хихикнула официантка Света, кивая в сторону дороги.
Валентина лениво повернула голову и замерла. Сигарета выпала из пальцев.
По другой стороне улицы, освещённый витринами бутиков, шёл Фёдор. Но это был не тот Фёдор, которого она помнила — уставший, в рабочей робе. Он был в чистой рубашке, в джинсах, которые сидели идеально, и он... смеялся. Рядом с ним шла девушка. Молодая, стройная, в легком плаще, с распущенными волосами, которые блестели в свете фонарей. Она что-то рассказывала, активно жестикулируя, а Фёдор смотрел на неё так, как на Валентину не смотрел уже, наверное, год. Он слегка приобнял её за плечи, защищая от прохожего, и этот жест был таким естественным, таким собственническим.
Внутри Валентины взорвалась бомба. Ревность, острая, жгучая, смешалась с недоумением. Как?! Пока она тут страдает, живёт у матери в тесноте, слушает наставления, он развлекается? Он смеётся? Он должен сидеть дома, пить горькую и смотреть на её фотографию!
— Вот козёл... — прошептала она.
— Это твой, что ли? — спросила Лариса, проследив за её взглядом. — Ну, Валька, я же говорила. Увели мужика.
Валентина раздавила окурок ногой так, словно это был ненавистный соперник.
— Никто никого не увёл, — процедила она сквозь зубы. — Это моя квартира, мой муж и моя жизнь. Сейчас я ему устрою праздник.
Она рванула сумку с плеча и побежала к остановке. План мести уже созревал в её голове: скандал, битье посуды, чтобы эта девка знала своё место, и триумфальное возвращение законной жены.
Часть 4. Квартира с видом на пустырь
Ключ с трудом повернулся в замке. Валентина, запыхавшаяся и красная от гнева, ввалилась в прихожую. Она ожидала увидеть разгром, горы грязной посуды, бутылки, следы разврата.
Но квартира встретила её идеальной тишиной и запахом... чистоты. И ещё чего-то пряного, вкусного.
Фёдор сидел на кухне за столом. Перед ним стояла тарелка с мясом и овощами, рядом — бокал с соком. Он был один. Он спокойно ел, аккуратно орудуя ножом и вилкой. Увидев влетевшую жену, он даже не поперхнулся. Лишь медленно положил приборы и вытер губы салфеткой.
— Ты?! — заорала Валентина с порога, не разуваясь проходя на кухню. — Ты, сволочь! Я там места себе не нахожу, переживаю, а ты тут с девками гуляешь?! Я тебя видела! Кто эта мымра? Ты совсем совесть потерял? Месяц! Месяц я ждала, что ты позвонишь, извинишься!
Она набрала воздуха, чтобы выдать новую порцию обвинений, смешанных с угрозами, но наткнулась на взгляд Фёдора. В нём не было ни страха, ни вины, ни даже раздражения. В нём была пустота. Равнодушная, стеклянная пустота.
— Ты закончила? — тихо спросил он. Его голос звучал ровно, как гул трансформатора.
— Нет, я не закончила! Ты мне сейчас всё объяснишь! Ты мой муж, и я требую...
— Я тебе не муж, — перебил он её. Так же тихо.
Валентина осеклась. Слова застряли в горле.
— Что ты несёшь? Перепил?
Фёдор встал, подошёл к выдвижному ящику стола и достал оттуда тонкую папку. Вынул лист бумаги с гербовой печатью и паспорт. Положил их на стол перед ней.
— Читай.
Валентина схватила бумагу. Буквы плясали перед глазами, но смысл постепенно доходил. «Свидетельство о расторжении брака». Дата — три дня назад. Она открыла его паспорт. Страница «Семейное положение». Штамп: «Брак расторгнут».
— Это... это липа, — прошептала она, бледнея. — Как? Без меня? Суда не было! Меня не вызывали!
— Был, — Фёдор сел обратно. — И суд был. И повестки были. Три раза. Все они уходили по месту твоей прописки. К твоей тётке Агате. Помнишь такую? Ты же там прописана.
— Тётка Агата всё лето на даче... Она... она ящик не проверяет... — Валентина опустилась на стул, ноги её больше не держали.
— Я знаю, — в голосе Фёдора прозвучали нотки ледяного торжества. — Я знал, что она на даче. И знал, что ты туда не поедешь. И знал, что почту ты не читаешь. Закон есть закон. Неявка ответчика, отсутствие детей, отсутствие имущественных претензий с моей стороны. С третьего раза нас развели, Валя. Быстро и технично. Как конструктор разобрали.
Валентина смотрела на него, как на инопланетянина.
— Но... но мы же... Я же просто хотела проучить тебя! Я ждала! Как ты мог? За спиной? Это подло!
— Подло? — Фёдор усмехнулся. Усмешка была злой. — Подло — это выносить мне мозг из-за курицы. Подло — это убегать к матери и натравливать её на меня. Подло — не отвечать на мои звонки и сообщения. Подло — это когда твоя мать не пускает меня на порог, заявляя, что я тиран. Я приходил, Валя. В тот самый первый день. И меня выставили как собаку. И тогда я понял: хватит. Я тебя не люблю. И, судя по твоему поведению, ты меня тоже. Ты любишь власть надо мной, любишь драму. А я люблю покой и порядок.
— Ты всё это спланировал... — догадалась она. Весь этот месяц молчания. Он не страдал. Он работал с юристом. Та девушка на улице...
— Да, — кивнул Фёдор. — Это была Марина, мой юрист. Отличный специалист. И просто приятная женщина. Мы отмечали победу. Мою свободу.
Он встал и вышел в коридор. Валентина сидела оглушённая. Мир, в котором она была королевой, а он — её подданным, рухнул. Оказалось, что подданный давно построил крепость и закрыл ворота.
Фёдор вернулся с двумя большими чёрными мешками для мусора, туго набитыми вещами.
— Твои вещи. Я собрал всё. Косметика, одежда, твоя плойка. Всё здесь. Забирай.
Он положил мешки у её ног.
— Уходи, Валя. Это больше не твой дом. Квартира моего отца, ты здесь никто.
Часть 5. Асфальт у подъезда
Она оказалась на лестничной клетке. Дверь за ней закрылась без хлопка. Просто мягкий щелчок замка, отрезавший прошлую жизнь.
Валентина стояла, глядя на закрытую дверь, сжимая в руках скользкие полиэтиленовые ручки мешков. В голове была вата. Это нереально. Это сон. Сейчас он откроет, засмеётся и скажет, что это шутка. Ну не может мужик, который два года терпел её выходки, так холодно и расчетливо выкинуть её из жизни!
Но дверь не открывалась.
Она потащила мешки вниз. Они были тяжёлыми, неудобными. Каблуки подворачивались. На улице уже совсем стемнело.
Фёдор вышел из подъезда через пять минут. Он переоделся — снова та самая красивая рубашка, лёгкая куртка. Он обошёл её, как обходят столб или урну.
— Федя! — крикнула она, и голос её дрогнул, срываясь на визг. — Федя, подожди! Давай поговорим! Я всё поняла, я была неправа! Феденька!
Он остановился, но не обернулся. Лишь достал телефон.
— Такси я тебе вызвал. Оплачено до дома твоей матери. Не благодари.
В этот момент к подъезду подкатил автомобиль. Не такси. Серебристый кроссовер. За рулём сидела та самая девушка, Марина. Она улыбнулась Фёдору, сняла блокировку дверей.
Фёдор сел на переднее сиденье. Марина положила руку на его ладонь, и он улыбнулся ей в ответ — так тепло, как Валентине не улыбался очень давно.
— Поехали, нас ждут, — услышала Валентина его голос через приоткрытое окно.
Машина тронулась, оставляя за собой шлейф выхлопных газов и красные огоньки габаритов, уплывающие в ночной город.
У Валентины зазвонил телефон. Она механически достала его из кармана. Мама.
— Валюша! Ну что, ты поставила его на место? Он уже ползает в ногах? — бодро и властно зазвучал голос Антонины Петровны. — Я тут ватрушки испекла, давайте, возвращайтесь, будем воспитывать...
— Мама... — прошептала Валентина, глядя на удаляющуюся машину. Слёзы наконец прорвались, горячие, злые, но бесполезные. — Мам, заткнись. Ты всё испортила. Мы всё испортили.
— Что? Как ты со мной разговариваешь?! — возмутилась трубка.
— Он развёлся со мной. Пока мы с тобой гордость изображали, он меня вычеркнул. Я на улице с мешками. Он с другой. Он счастлив, мама. А я... я дура.
Телефон выскользнул из рук и ударился об асфальт, экран пошёл трещинами, но голос матери всё ещё бубнил что-то, пока Валентина не наступила на аппарат каблуком.
Желтое такси медленно подползло к бордюру. Водитель равнодушно посмотрел на рыдающую женщину и чёрные мешки.
— Грузимся? — спросил он.
Валентина кивнула, размазывая тушь по щекам. Жалость к себе была огромной, но где-то в глубине души, под слоями обиды и наглости, рождался липкий, холодный страх: она проиграла. Она думала, что играет в шашки, а Фёдор всё это время играл в шахматы. И поставил мат, даже не коснувшись фигуры короля.
Автор: Вика Трель ©
Рекомендуем Канал «Семейный омут | Истории, о которых молчат»