Обои отходили тяжело, словно кожа с живого организма. Елена с остервенением скребла шпателем по стене, проклиная тот день, когда решила сэкономить на бригаде рабочих. Но иного выхода не было: покупка этой «двушки» в сталинском доме съела все накопления, включая неприкосновенный запас на черный день.
После развода Елена осталась одна — бывший муж растворился в другом городе, алименты на выросших детей не светили, а съемная однушка пожирала половину зарплаты. Эта квартира была её шансом начать заново. Пусть убитая, запущенная, пахнущая плесенью и старой водой из труб, зато потолки высокие, а стены толстые — хоть из пушки пали. И главное — своя.
— Ничего, Лена, ничего, — бормотала она себе под нос, вытирая пот со лба тыльной стороной ладони. — Справимся. Отмоем, покрасим, и будет дворец.
Она поддела очередной пласт грязно-розовых бумажных обоев, пожелтевших от времени. Под ними обнаружился слой старых газет. Даты мелькали разные: две тысячи третий, две тысячи пятый... Елена дернула край газеты, приклеенной, казалось, на смесь цемента и слез, и вдруг шпатель провалился в пустоту.
Штукатурка в этом месте осыпалась мелкой крошкой. Елена постучала рукояткой инструмента. Звук был гулкий, отличный от остальной стены. Любопытство мгновенно вытеснило усталость. Она взяла молоток и аккуратно ударила по подозрительному участку. Кусок гипсокартона, замаскированный под несущую стену, отвалился, открыв темную прямоугольную нишу.
Внутри что-то лежало. Не золото и не бриллианты, конечно — Елена была реалисткой. Это был сверток, замотанный в плотный полиэтилен, уже порядком запылившийся.
Она вытащила находку, отряхнула пыль и села прямо на пол, среди обрывков обоев и строительного мусора. Развернула пакет. Внутри оказалась толстая тетрадь в дерматиновой обложке и небольшая бархатная коробочка. В коробочке лежало простенькое серебряное кольцо с бирюзой, а вот тетрадь...
Елена открыла первую страницу. Почерк был ровным, учительским, с красивыми завитками.
«20 февраля 2007 года. Сегодня он снова кричал. Сказал, что если я не перепишу на него квартиру, то пожалею. Я боюсь спать. Мне кажется, он что-то подмешивает мне в чай. Вчера болел живот, кружилась голова...»
По спине пробежали мурашки, несмотря на духоту июльского вечера. Она перелистнула несколько страниц.
«15 марта. Гена принес документы. Сказал, что это дарственная. Я отказалась подписывать. Он ударил меня. Впервые за десять лет брака. Сказал, что я никому не нужна, что у меня нет родни, и никто меня искать не будет. Господи, как я могла прожить с этим человеком столько лет и не видеть зверя?»
Записи становились всё более сбивчивыми, почерк ломался, буквы прыгали. Женщина, которую, судя по подписи на форзаце, звали Антонина, описывала хронику своего персонального ада. Муж методично сводил её с ума, изолировал от подруг, отключал телефон.
Последняя запись датировалась апрелем того же года. Она была короткой:
«Он что-то копает в гараже. У нас никогда машины не было — этот гараж остался от его отца, а мы каждый год платили за него взносы. Сейчас Гена сказал, что хочет сделать там погреб для солений. Но мы никогда не солим овощи, у меня аллергия на уксус. Три дня подряд ездит туда с лопатой и мешками цемента. Три дня! Зачем столько — для погреба? Я знаю, для кого эта яма. Сегодня я спрячу это здесь. Если кто-то найдет этот дневник — знайте, я не ушла сама. Геннадий Воронов — мой убийца. Гараж в кооперативе "Стрела", бокс номер 45».
Елена захлопнула тетрадь. В квартире повисла тишина, нарушаемая лишь далеким шумом проспекта за окном. Ей стало страшно. Стены, которые час назад казались надежной крепостью, теперь словно давили, храня память о чужой боли.
Она знала историю квартиры лишь поверхностно. Риелтор говорила, что жилье муниципальное, отошло городу как выморочное имущество много лет назад, и только сейчас его выставили на торги. Никто не упоминал ни о какой Антонине, ни о Геннадии.
На следующий день Елена не смогла заставить себя продолжить ремонт. Она пошла к соседке снизу — той самой бдительной старушке, которая еще при переезде строго спросила, не собирается ли новая жиличка водить мужиков по ночам.
Марья Семеновна открыла не сразу, долго гремела цепочкой.
— А, это вы, новая... — прошамкала она, прищуриваясь. — Чего надо? Залили уже?
— Нет, что вы. Я просто спросить хотела. Про прошлых хозяев.
Старушка изменилась в лице. Она попыталась закрыть дверь, но Елена успела подставить ногу.
— Пожалуйста. Я нашла вещи в стене. Мне нужно знать.
Через пять минут они сидели на кухне Марьи Семеновны, пахнущей нафталином и старыми книгами.
— Тоня хорошая была, тихая, — рассказывала соседка, помешивая чай. — В районной поликлинике медсестрой работала. А вот муженек её, Генка, тот еще фрукт был. Глаза бегающие, злые. Нигде не работал толком, все какие-то схемы мутил. Мы, соседи, слышали, как они ругались. А потом Тоня пропала.
— Как пропала?
— А вот так. В один день исчезла. Генка всем говорил, что она к любовнику в Сочи сбежала. Смешно! Какой любовник у Тони? Она кроме работы и дома ничего не видела. Мы в милицию ходили, заявление писали.
— И что?
— Приходил участковый. Генка ему какую-то записку показал, якобы от Тони. Мол, не ищите, счастлива. А через месяц Генку самого посадили. Но не за Тоню, нет. Ограбил он ларек с ножом, по пьяни попался. Дали ему срок большой — лет пятнадцать, он же рецидивист был, как оказалось, да еще с применением оружия. Квартира стояла опечатанная, потом отошла государству, так как Тоня не объявлялась, а Генка прав на неё не
Елена вернулась к себе с тяжелым сердцем. Получается, преступник понес наказание, но не за то, что совершил на самом деле. А Антонина... Где она?
Вечером, возвращаясь из магазина, Елена заглянула в почтовый ящик. Среди рекламных буклетов лежал сложенный вчетверо тетрадный лист. Без конверта.
Она развернула его уже в квартире. Кривые печатные буквы, выведенные дешевой шариковой ручкой, гласили:
«Пошла вон из моей хаты. Срок вышел. Я вернулся».
Сердце пропустило удар. Геннадий? Но ведь прошло больше пятнадцати лет... Сколько ему сейчас? Шестьдесят? Больше?
Елена попыталась успокоить себя. Может, чья-то злая шутка? Подростки балуются? Но откуда они знают историю квартиры?
Вторая записка пришла через два дня. На этот раз она была приклеена скотчем прямо к входной двери.
«Ты не поняла? Тоська, змея, спрятала тетрадь. Если найдешь — уничтожь. А сама убирайся. Даю три дня».
Теперь сомнений не было. Он искал не квартиру и не документы — он искал дневник. Улики против себя. Елена, женщина по натуре не робкая, всю жизнь тянувшая на себе детей и быт, почувствовала, как внутри закипает холодная решимость. Она купила эту квартиру на последние деньги. Она вложила в неё всё. Отступать некуда — буквально. И какой-то урка не заставит её бежать.
Но и геройствовать в одиночку было глупо. Елена взяла дневник, записки с угрозами и отправилась в полицию.
Молодой лейтенант в дежурной части слушал её с кислой миной.
— Женщина, ну какие угрозы? Мало ли кто что пишет. Может, коллекторы балуются?
— Какие коллекторы? Я никому не должна! Почитайте дневник. Тут написано про убийство.
— Пятнадцатилетней давности? — усмехнулся лейтенант. — Гражданка, у нас по свежим делам работы гора. А вы мне беллетристику суете. Если мужчину посадили тогда, значит, проверили всё.
— Его посадили за грабеж! А жену он убил! И теперь мне угрожает. Вы обязаны принять заявление.
Лейтенант откинулся на спинку стула.
— Не обязан я ничего. Принесете что-то конкретное — тогда поговорим.
Елена достала телефон и включила камеру.
— Хорошо. Тогда я снимаю ваш отказ принять заявление о прямых угрозах жизни. Фамилию, имя и звание назовите, пожалуйста, для записи. Видео отправлю в прокуратуру и в соцсети. Думаю, вашему начальству понравится.
Лицо лейтенанта изменилось.
— Э-э... Давайте без самодеятельности. Пишите заявление.
Заявление приняли, но Елена видела, что делу ход дадут вряд ли. Единственное, чего она добилась — это номера телефона участкового, который обслуживал их район. Журавлев — фамилия показалась надежной.
Три дня прошли как в тумане. Елена плохо спала, прислушиваясь к каждому шороху на лестничной клетке. Она купила новый врезной замок — усиленный, но понимала, что от настоящего лома это не спасет.
На третий вечер, когда за окном бушевала летняя гроза, в дверь позвонили.
Елена подошла к глазку. На площадке было темно — кто-то выкрутил лампочку.
— Кто там? — громко спросила она, стараясь, чтобы голос не дрожал.
— Открывай, дрянь, — раздался хриплый, прокуренный голос. — Я знаю, что ты дома. Разговор есть.
— Я вызвала полицию! — крикнула Елена, отступая в коридор и хватая телефон.
— Менты не успеют, — ответили из-за двери.
Раздался страшный скрежет. Кто-то ковырял личинку замка чем-то острым. Новая стальная дверь держалась, но Елена понимала — это вопрос времени.
Она набрала участкового.
— Сергей Павлович! Это Елена с Садовой, 15. Он здесь! Ломает дверь!
— Еду! — коротко ответил участковый. Голос у него был бодрый, не такой равнодушный, как в отделении. — Три минуты. Держитесь.
Скрежет прекратился. Повисла тишина. Елена затаила дыхание, прижавшись спиной к стене в коридоре. Может, ушел? Испугался крика про полицию?
Вдруг ручка двери медленно повернулась вниз. Потом удар — сильный, плечом. Еще удар.
— Тоська тоже думала, что самая умная, — донеслось из-за двери. — Спрятала тетрадку, думала, не найду. А я знал, что где-то в квартире. И найду.
Елена сжала в руках тяжелую бронзовую статуэтку, оставшуюся от прежней жизни — единственное оружие, что пришло на ум. Потом до неё дошло: ему нужно время. Заставить его говорить.
— Нет здесь никакой дарственной! — крикнула она. — Здесь только дневник!
За дверью затихли.
— Какой дневник? — голос изменился, в нем проскользнула тревога.
— Тот самый. Где написано, как ты её травил. И про гараж написано. Она всё записала, Гена. Всё.
Тишина стала вязкой.
— Врешь, — просипел голос, но уже неуверенно. — Она не писала. Она дура была.
— Почерк её. И про бирюзовое кольцо там есть. И про то, что гараж достался тебе от отца. И знаешь, что она ещё написала? Цитирую: «Три дня подряд ездит с лопатой и мешками цемента. Три дня!» Зачем столько — для погреба, Гена?
Она слышала, как он тяжело дышит за дверью.
— Отдай, — глухо потребовал мужчина. — Открой и отдай. Я уйду. Мне ничего не нужно, только тетрадь.
— Зачем? Боишься, что найдут то, что ты зарыл?
— Не найдут! — вдруг заорал он и с новой силой ударил в дверь. — Пятнадцать лет прошло! Бетон метровый! Там уже ничего нет!
В этот момент снизу послышался топот тяжелых ботинок и строгий окрик:
— Стоять! Полиция! Руки за голову!
Возню, мат и звук падающего тела Елена слушала, опустившись на пол прямо у двери. Ноги подкосились. Через минуту в дверь позвонили — уже нормально, требовательно, но вежливо.
— Елена Викторовна? Открывайте, свои. Участковый Журавлев.
Когда она открыла, на площадке при свете фонарика двое патрульных держали скрученного старика. Он выглядел жалко: седая щетина, лицо серое, землистое, трясущиеся руки. Но глаза... Глаза были налиты яростью загнанного хищника.
— Это он? — спросил участковый.
— Он, — кивнула Елена.
Они прошли на кухню. Геннадия посадили на табуретку, пристегнув наручником к батарее — для надежности. Он молчал, глядя в пол.
Елена вынесла дневник.
— Вот. Из-за этого он ломился.
Участковый взял тетрадь, пролистал. Хмурился всё больше.
— Так вы говорите, тут про гараж есть? С адресом?
— Есть. Последняя запись. И он сам только что за дверью кричал: «Бетон метровый». Про какой бетон, если погреб копал?
Журавлев посмотрел на задержанного.
— Ну что, Воронов. Вышел по УДО, решил старое вспомнить? Думал, никто не узнает?
— Не докажете, — прохрипел Геннадий. — Тетрадка — не улика. Мало ли что баба насочиняла. Тела нет — дела нет.
Елена подошла к столу. Страх прошел, осталась только усталость и странное чувство завершенности.
— А вы знаете, Геннадий, — тихо сказала она. — Этот дневник — твой ключ к прошлому. Ты же сам кричал за дверью про «бетон метровый» и про «пятнадцать лет прошло». О чём речь? О погребе для солений? А современная экспертиза многое может найти даже через пятнадцать лет. ДНК, останки, следы. Знаешь ведь.
Лицо Геннадия стало серым, почти прозрачным. Он дернулся, звякнув наручниками, и посмотрел на Елену с такой ненавистью, что в воздухе словно похолодало. Но в этом взгляде был и животный ужас. Он понял: его тайна, зарытая пятнадцать лет назад, всплыла.
— Уведите его, — попросила Елена. — Пожалуйста.
Следствие длилось почти год. Гараж действительно вскрыли. Бетонный пол, который Геннадий заливал с такой тщательностью, пришлось долбить отбойными молотками. То, что нашли, стало неопровержимым доказательством. ДНК-экспертиза подтвердила: это была Антонина.
Дневник приобщили к делу как основную улику, подтверждающую умысел и мотив. Записи были настолько подробными, что у адвоката, назначенного государством, не осталось шансов выстроить линию защиты о «состоянии аффекта». Геннадию дали пожизненное.
Квартира перестала казаться Елене чужой. После того как Геннадия увезли, она первым делом закончила сдирать обои. Потом позвала батюшку, чтобы освятил углы — для собственного спокойствия.
Ремонт шел медленно, но верно. Грязно-розовый цвет сменился на светлый бежевый, на полу лег новый ламинат. От прежней атмосферы безысходности не осталось и следа.
Однажды, разбирая старые книги, которые она решила оставить от прошлых хозяев (они были свалены на антресолях и чудом не попали в мусор), Елена нашла внутри томика стихов Цветаевой фотографию. С черно-белого снимка на неё смотрела молодая женщина с добрыми, немного грустными глазами. Она сидела на скамейке в парке и держала на коленях открытую книгу. На пальце у неё было то самое кольцо с бирюзой.
Елена поставила фото в рамку на комод.
— Ну вот, Тоня, — сказала она вслух. — Теперь ты дома. И никто тебя больше не обидит.
Вечером она пила чай на обновленной кухне. В окно светило заходящее солнце, заливая комнату теплым янтарным светом. Елена чувствовала себя уставшей, но спокойной. Правда, иногда она всё ещё вздрагивала от резкого стука в дверь — след тех дней не прошел бесследно. Но со временем, она знала, и это пройдет.
Справедливость восторжествовала, пусть и с опозданием в пятнадцать лет. А кольцо с бирюзой Елена отнесла в церковь и пожертвовала на икону. Чужие вещи не должны тяготить живых, но память о них должна служить добру.
Квартира больше не скрипела по ночам. Она словно выдохнула и приняла новую хозяйку. Теперь здесь можно было жить.
Юлия Вернер ©