— Выбирай: квартира или семья, — Виктор стоял в дверях спальни, скрестив руки на груди. Он не кричал, и от этого его голос звучал еще страшнее. — Я не могу жить с женщиной, которая готова смотреть, как мой сын погибает на улице.
Елена Петровна медленно вытерла руки кухонным полотенцем. Аккуратно, петелька к петельке, повесила его на крючок. Посмотрела на мужа. Тридцать лет брака сейчас лежали на чаше весов. А на другой чаше лежали ключи от двадцати восьми квадратных метров бетона.
Она сделала выбор мгновенно.
Всё началось тремя месяцами ранее.
Елена провела ладонью по шершавой стене. Двадцать восемь «квадратов». Студия, как сейчас модно говорить, а по-простому — бетонная коробка. Но своя. Документы лежали в верхнем ящике комода, в плотной пластиковой папке: выписка из росреестра, договор купли-продажи. Каждая цифра в этих бумагах была оплачена годами работы на двух ставках, отказом от поездок на море и штопаными зимними сапогами.
Здесь пахло сырой штукатуркой и — самое главное — ничем больше. Никакого запаха чужой старости, никакой жареной рыбы от соседей, никакого табачного дыма, которым пропиталась их общая с мужем квартира. Тишина стояла такая, что звенело в ушах.
Елена Петровна купила эту студию тайком. Сделала бюджетный ремонт — самые простые обои, линолеум — и никому, даже мужу Виктору, ключи не дала. Сказала: «Это моя прибавка к пенсии. Сдавать буду, когда совсем сил работать не останется». А пока приходила сюда просто посидеть. На единственной табуретке посреди пустой комнаты.
Это было её убежище. Место, где никто не мог сказать «подвинься». Она помнила, как первые годы брака прожила со свекровью в тесной «двушке», где на кухне нельзя было повернуться, не задев чужой локоть. Помнила, как спала с их общим сыном Андрюшей на одной раскладушке, когда тот болел, потому что муж в единственной комнате смотрел футбол. Андрей давно вырос, уехал в Новосибирск и звонил раз в месяц, а память о той тесноте осталась.
Эта студия была её реваншем у жизни. Её личной территорией безопасности.
Звонок телефона разрушил тишину, заставив Елену вздрогнуть. Виктор.
— Лена, ты где? — голос мужа звучал напряжённо, с той самой звенящей ноткой, которая всегда предвещала проблемы.
— В магазине, — привычно соврала она, запирая дверь своей «крепости» на два оборота. — Скоро буду.
— Давай быстрее. Разговор есть. Серьёзный.
Виктор сидел на кухне их общей квартиры и нервно барабанил пальцами по клеёнке. Перед ним лежала стопка неоплаченных счетов, но смотрел он сквозь них.
— Пашка звонил, — сказал он, не поднимая глаз.
Павел был сыном Виктора от первого брака. Сорок два года, ни семьи, ни флага, ни родины. Вечные «стартапы», которые заканчивались долгами, и вечные просьбы «пап, выручи». Елена этого Пашку терпеть не могла, но молчала — худой мир лучше доброй ссоры.
— И что на этот раз? — спросила она, устало опуская тяжелую сумку на пол. — Опять машину разбил?
— Хуже. Квартиру он потерял. Ну, не то чтобы потерял… Заложил под бизнес, прогорел. Банк забирает. Завтра уже с вещами на выход.
Елена почувствовала, как внутри всё сжимается. Не сердце, нет — желудок. Старый, знакомый страх потери равновесия.
— Пусть снимает, — твёрдо сказала она, проходя к мойке. — Он здоровый мужик. Руки-ноги есть.
— Лена, ты не понимаешь! — Виктор наконец посмотрел на неё. В глазах плескалась паника пополам с решимостью. — Ему не на что снимать. У него долгов выше крыши, карты блокируют. Коллекторы звонят. Ему пересидеть надо. Полгодика, пока на ноги встанет.
Елена замерла с чайником в руке. Она уже знала, что он скажет дальше.
— Пусти его в студию, — выдохнул Виктор. — Всего на полгода. Живёт он тихо, аккуратный. Я приглядывать буду.
— Нет.
— Почему?! — Виктор вскочил, стул с грохотом отъехал назад. — Она же пустая стоит! Ты там даже не бываешь! Тебе жалко? Родному человеку помочь жалко?
— Это не его квартира. И не твоя. Это моё, — Елена говорила тихо, но каждое слово падало тяжело, как кирпич. — Я на неё десять лет копила. Не для того, чтобы там Пашка от коллекторов прятался. Ты хоть понимаешь, что если к нему придут, то выломают дверь моей квартиры?
— Мы же семья! — Виктор начал ходить по кухне, размахивая руками. — У нас всё общее должно быть! А ты… Ты как собака на сене сидишь на своих метрах! Там человек на улице оказывается!
— Витя, я могу дать денег. У меня на вкладе есть триста тысяч. Я сниму завтра же. Отдам. Пусть снимает комнату, платит часть долгов. Это всё, что у меня есть.
— Какие триста тысяч?! — голос его сорвался на визг. — Там миллионы нужны! Он не может официально снимать, его найдут! Ему спрятаться надо, прописаться временно, чтобы на работу устроиться нормальную, где в конверте платят!
— Прописать? — Елена горько усмехнулась. — В мою единственную личную недвижимость? Чтобы я потом его годами через суд выписывала?
— Ты мне не доверяешь? — Виктор подошёл вплотную. Лицо у него пошло красными пятнами. — Тридцать лет живём, а ты мне не доверяешь?
Скандал длился три дня. Это была война на истощение. Виктор то давил на жалость, вспоминая, как он двадцать лет назад помогал её маме строить дачу, то угрожал, то просто молчал, демонстративно хлопая дверьми.
— Ты эгоистка, — цедил он за ужином. — Только о себе думаешь. А то, что парня убьют может, тебе плевать.
— Мне не плевать, — отвечала Елена, глядя в тарелку. — Но ключи не дам.
На четвёртый день он пришёл с работы раньше обычного. Трезвый, злой, собранный.
Тогда и прозвучал этот ультиматум.
— Собирай, — сказала она в ответ на угрозу уйти.
Виктор замер. Он явно не ожидал. Он думал, она испугается одиночества. Думал, привычка быть замужем перевесит всё.
— Ты серьёзно? Из-за бетонной коробки?
— Не из-за коробки, — Елена села на табуретку. Ноги вдруг стали ватными. — А из-за того, что ты меня ломаешь. Ты хочешь, чтобы я своими руками отдала то единственное, что гарантирует мне спокойную старость. Ты хочешь заткнуть мной дыру, которую сделал твой сын.
— Ну и живи со своей старостью! — крикнул Виктор и пошёл в спальню.
Он ушёл через час. Забрал только одежду и ноутбук. Громко хлопнул входной дверью, так, что с потолка в прихожей посыпалась известка.
Елена осталась одна.
Она сидела в тишине и слушала, как гудит холодильник. Было страшно. Тридцать лет — это огромная часть жизни. Как она теперь? Одна, в пустой квартире, без его ворчания, без привычного храпа по ночам?
Она оделась, вызвала такси и поехала в студию.
Открыла дверь своим ключом. Зашла. Щёлкнула выключателем. Пустота. Белые стены. За окном — огни большого города.
Здесь было тихо. Здесь было безопасно.
Никто не требовал денег. Никто не обвинял её в чёрствости. Никто не претендовал на её метры.
Елена вспомнила 90-е. Как она мыла полы в подъездах, чтобы купить лишнюю пачку макарон и шоколадку маленькому Андрюше. Она выжила тогда только потому, что рассчитывала исключительно на себя.
И сейчас она поступила так же.
«Крепость», — подумала она, закрывая глаза. — «Это моя крепость».
Прошло полгода.
Елена Петровна встретила Виктора случайно, в супермаркете у кассы. Он выглядел постаревшим. Осунулся, рубашка несвежая, воротник потерт, словно его стирали хозяйственным мылом.
— Здравствуй, — буркнул он, пряча глаза.
— Здравствуй, Витя.
Они вышли на улицу. Осенний ветер гнал по асфальту желтые листья.
— Как ты? — спросил он.
— Нормально. Работаю. А ты?
Виктор махнул рукой, и в этом жесте было столько безнадежности, что Елене на секунду стало его жаль.
— Живу у Пашки, на съёмной. В однушке. Тесно, конечно... Он работу так и не нашёл толком. Пьёт иногда. Долги... — он замолчал, видимо, поняв, что жалуется той, кого называл предательницей.
— Тяжело, — констатировала Елена без злорадства. Просто факт.
— Лен, — он вдруг посмотрел на неё с надеждой, как побитый пёс, которого выгнали под дождь. — Может, попробуем... Ну, вернуться? Я Пашку к матери в деревню отправлю... Наверное.
Елена смотрела на него и чувствовала странную пустоту. Ни обиды, ни злости, ни любви. Только ясное, как стекло, понимание: если она сейчас скажет «да», то через месяц Пашка вернется из деревни, а через два — Витя снова начнёт её прогибать. Потому что он такой. Потому что для него её ресурсы — это просто способ решить свои проблемы.
— Нет, Витя, — сказала она спокойно.
— Но почему? Я же признал... Я погорячился.
— Ты не погорячился. Ты сделал выбор. И я сделала.
Она поправила сумку на плече.
— Мне пора.
Елена пошла к остановке, не оборачиваясь. Она знала, что вечером придёт в свою студию, заварит чай с мятой, сядет на широкий подоконник и будет смотреть на город. И ей не будет одиноко. Ей будет спокойно.
Одиночество — это цена свободы. И она готова её платить.