Дарья Десса. Авторские рассказы
Чебурашка
В «Скорой помощи» я работаю не первый год, и каждый следующий – это новый виток бесконечной «оптимизации». Слово-то какое благостное, успокаивающее. А на деле – медленное умерщвление системы здравоохранения. Притом под предлогом улучшения и повышения качества медицинских услуг происходит планомерное уничтожение самого ценного – специализации. Нет больше кардиобригад, токсикологических, неврологических в том виде, в котором они должны быть. Психиатры на вес золота – одна, от силы две машины на весь мегаполис.
Их функции, как гирю на тоненькие верёвочки, повесили на нас, линейщиков. Врачей и фельдшеров, которые вынуждены быть универсальными солдатами на поле боя, где каждый вызов – новая, незнакомая мина. Этот случай – не исключение, а закономерность. Горькая иллюстрация к тому, во что превратили экстренную медицину.
Дежурила я тогда на линейной бригаде, и смена началась с тревожного звонка. Моего фельдшера, надёжного и бывалого Сашу, экстренно перекинули на подмогу к молоденькой коллеге – у них сложные роды в частном секторе, без поддержки не справиться. Осталась я одна. В диспетчерской царил привычный полумрак, мерцали мониторы. За пультом – Галина Петровна. Женщина, в глазах которой давно погас какой-либо профессиональный азарт, осталась лишь усталая властность и цинизм, въевшийся в самую суть её характера. Не побоюсь сказать – типичная бабёшка, для которой мы все – безымянные пешки на её шахматной доске.
– Не ной, Печерская, – отрезала она, ещё не дослушав моё недоумённое «Как же я одна?». – Пахать будешь, как все. Никаких привилегий по половому признаку у нас не положено.
Не успела я сделать и пары шагов от её кабинета, сжав кулаки от бессильной злости, как её голос, острый как шило, снова настиг меня:
– Эллина! Куда? На тебя вызов. Бери.
Развернула распечатку, и сердце ёкнуло, уйдя куда-то в пятки. «Алкогольный делирий. Агрессия. Вооружён (цепь от бензопилы, киянка). Вызывающая сторона (жена) укрылась в шкафу. Опасно». Текст сухой, казённый, но за ним вставала жуткая, кинематографичная картина. Одна. Без сильного напарника-мужчины. Без полиции на месте. К «белочке».
– Галина Петровна, – голос мой, к стыду, слегка задрожал. – Это же психиатрия чистой воды! Или хотя бы врачебная с сильным фельдшером! Я одна…
Она медленно перевела на меня взгляд, в котором не было ни капли сочувствия, только раздражённая обязанность что-то объяснять назойливой мухе.
– Психиатры на другом конце города, вызов на три часа. Врачебные все в работе. Реанимация – на ДТП с пострадавшими. А во-вторых, – она сделала паузу, давая словам вязнуть в тяжёлом воздухе диспетчерской, – я считаю, ты справишься. Вопросы?
Вопросы оставались. Их был целый рой. Но все они разбивались о её каменную, бюрократическую уверенность. Спорить бесполезно. Взяла укладку, поставила машину на вызов. По дороге тщетно пыталась дозвониться до полиции. «Экипаж направлен. Ожидайте на месте», – звучало как издевательство.
Адрес – старая пятиэтажка в спальном районе. Первое, что увидела, – распахнутая настежь дверь подъезда. Дурной знак. Полиции – ни души.
– Саша, может, со мной пойдёшь? – спросила нашего водителя.
Он отрицательно помотал головой:
– Мне за это не платят.
– Ну и гад же ты, Смольков.
Он лишь хмыкнул в ответ. Очень хотелось ему сказать нечто вроде «Не мужик ты после этого», сдержалась. Что толку метать бисер перед свиньёй? Этот Смольков максимум, на что годен, – это водить машину, жрать в три горла (вон какое пузо себе отрастил) и бухать по выходным, чтобы не перерабатывать.
Иду к подъезду. В нос ударил запах затхлости и чего-то кислого. Квартира на четвёртом этаже, лифт не работает. С каждой ступенькой ноги становились тяжелее, а в ушах стучала одна мысль: «Я не должна этого делать. Это неправильно!» И вот, уже почти на площадке, я услышала Его. Хриплый, прерывистый, то громкий, то переходящий в бормотание голос. Он не кричал, а… разговаривал. С кем-то. И в этом потоке бессвязных слов, мата и стонов чётко выплывало одно имя, произносимое то с ужасом, то с нежностью:
– Чебурашка… Чебурашечка…
Инстинкт самосохранения закричал во мне сиреной: «Нет. Только не в одиночку». Я присела на холодные ступеньки прямо напротив двери, прижала укладку к груди, как щит, и замерла, надеясь стать невидимой. Жду полицию. Пусть приезжают, разбираются сначала сами, а я потом. У них оружие, бронежилеты.
И тогда дверь с оглушительным грохотом распахнулась. В проёме, заливаемый жёлтым светом из квартиры, стоял Он. Боже, какой же был огромный! Два метра ростом, плечи – косая сажень. Лицо обветренное, небритое, глаза – мутные озёра, в которых плавали осколки паники и безумия. В одной руке – тяжёлая деревянная киянка. В другой – та самая цепь. Он тяжело дышал, осматривал площадку, и его взгляд, дикий и не сфокусированный, наконец, упал на меня.
Воцарилась тишина, в которой я слышала, как барабанит моё сердце. И вдруг его лицо, это маска животного ужаса, преобразилось. Углы губ поползли вверх, открыв жёлтые зубы, в глазах вспыхнула наивная, почти детская радость.
– О-о-о! – проревел он, и в его голосе была неподдельная надежда. – А вот и доктор! Ты мне как раз и нужна!
Я не успела вскрикнуть, отпрянуть, поднять укладку для защиты. Его огромная, потная лапища вцепилась мне в плечо, и я, как пёрышко, была втянута в квартиру. Дверь захлопнулась у меня за спиной со стуком судебного молотка, возвещающего об окончательности приговора.
– Ты не бойся, – пробурчал он, всё ещё не отпуская меня. От него пахло перегаром, потом и чем-то ещё ужасно противным. – Я тебя не трону. Слово десантника. Тут другу моему помощь нужна. Поможешь – и айда, свободна. Ясно?
Я попыталась проглотить комок в горле. Голос звучал тонко и неубедительно:
– Какому… другу? Где он?
Мужик наклонился ко мне, и его шёпот, горячий и липкий, обжёг ухо:
– Чебурашке. Он тут, бедолага. За ним смерть гоняется. Чёрная, в балахоне. Видишь? – Он махнул киянкой в угол, где была лишь тень от шкафа. – Вон она, крадётся! Спасёшь его? А?
В тот момент отточенные алгоритмы, медицинские протоколы – всё это улетучилось. Сработало что-то древнее, женское, интуитивное. Нельзя спорить с безумием. Его напрасно отрицать. Можно только… возглавить. Стать частью его логики, чтобы выжить и, возможно, помочь.
– Конечно, спасу! – сказала я твёрже, чем могла ожидать. – Давай искать вместе. Где ты его видел в последний раз?
Он, кажется, немного расслабил хватку. Я смогла оглядеться. Хаос. Разгром. И на спинке стула – как горький памятник – висел китель ВДВ. Весь в пыли, но с рядами орденов и медалей. А у подножия этого памятника – десятки пустых бутылок из-под дешёвой водки. Контраст был настолько болезненным, что на секунду жалость пересилила страх.
Я начала свой немой спектакль: заглянула под диван, приподняла скомканную занавеску, делая вид, что ищу невидимого зверька. И тут услышала. Едва различимый звук. «Псс!» – донеслось из створок старого стенового шкафа. Женский, полный бездонного ужаса, шёпот.
Мужик что-то бормотал на кухне, и я, крадучись, приоткрыла дверцу. Внутри, за висящей одеждой, сидела, съёжившись, женщина. Жена. Её глаза, огромные от страха, смотрели на меня с мольбой.
– Он… ищет игрушку, – прошептала она, едва шевеля губами. – Свою детскую, Чебурашку… Говорит, смерть за ней пришла… Три дня не пьёт, и начался кошмар…
И меня осенило. Чётко и ясно. План сложился сам собой, отчаянный и единственно возможный. Надо не отнимать у него его бред. Надо подарить ему в этом бреду спасение. Я выпрямилась и уверенно подошла к нему. Он стоял посреди комнаты, растерянно озираясь, сжимая в руках свою жуткую цепь.
– Нашла! – объявила я так, будто обнаружила редчайший экспонат. – Он здесь! Прячется, бедняга, совсем ослабел.
Бывший десантник резко обернулся. Я протянула руки вперёд, к пустому пространству на уровне его пояса, и начала делать плавные, успокаивающие движения, будто глажу маленькое, дрожащее существо.
– Вот он, смотри. Но еле дышит. Смерть уже близко. Чувствуешь?
Его могучее тело дрогнуло. В глазах, этих мутных озёрах, плеснулась такая неподдельная, инфантильная скорбь, что у меня к горлу подкатил ком.
– Что же делать? Доктор, спаси!
– Нужно спрятать его! – сказала я с врачебной, не терпящей возражений интонацией. – И тебя вместе с ним! В специальное, безопасное место. Там стены крепкие, и там дежурят… сторожа от смерти. Знаешь, где такое место?
Он тупо покачал головой.
– В больнице. Это такая крепость. Только там вы будете в безопасности. Вместе.
Я затаила дыхание, ожидая вспышки ярости, подозрения. Но произошло невероятное. Его лицо озарилось светом наивнейшего, безграничного облегчения. Он доверчиво протянул ладони, сложив их лодочкой, и я с величайшей серьёзностью, будто передаю новорождённого, «передала» ему невидимого, спасённого Чебурашку. Он прижал пустоту к своей широкой груди, замер, качая её.
Дальше всё пошло как по накатанной. Я, стараясь говорить мягко, но уверенно, объяснила, что сейчас мы сядем в специальную машину и поедем в эту крепость. Он покорно кивал. Я взяла его под локоть – мышцы были твёрдыми, как камень, но послушными – и вывела из квартиры. На лестнице, наконец-то, стояли два опоздавших участковых. Увидев эту картину – я, ведущая под руку великана, нежно прижимающего к себе пустоту, – они только переглянулись в полном недоумении.
– Парни, молчите. Ни звука! – прошептала им, проходя мимо. – Все вопросы потом.
У машины меня ждал водитель Саша. Его глаза стали круглыми. Я, усаживая своего необычного пациента в салон, сквозь зубы бросила: «В ПНД. Быстро. Без лишнего шума».
Всю дорогу пациент сидел смирно, укачивая своего воображаемого друга, что-то нежно бормоча ему. В полумраке салона его профиль казался не буйным и опасным, а умиротворённым, детским. А я смотрела в тёмное окно, чувствуя, как дрожь, сдерживаемая всё это время, начинает понемногу отпускать. И думала о том, как странно устроена наша работа сегодня. Порой, чтобы быть врачом, приходится быть актрисой, психологом и соучастником чужого кошмара. И как страшно, что в этой системе спасения порой единственным эффективным «инструментом» оказывается не лекарство и не протокол, а выдуманный плюшевый зверёк, которого два взрослых человека – врач и больной, – с предельной серьёзностью «спасали» от не менее выдуманной, но такой же реальной для него Смерти.