Катя стояла босиком на ещё прохладной земле и смотрела, как утреннее солнце превращает капли росы на помидорных листьях в крошечные алмазы. Руки ныли после вчерашней прополки, на ладонях краснели свежие мозоли, но она улыбалась. Их помидоры. Их земля. Их жизнь, которую они выбрали сами. Ещё полгода — и участок официально станет их собственностью. До пятнадцатого марта нужно предоставить все документы, и тогда эта земля будет принадлежать им навсегда.
Телефон завибрировал в кармане халата. Свекровь. Катя глубоко вздохнула и ответила.
— Катенька, милая, у меня опять сердце прихватило. Совсем плохо мне. Доктор говорит, что без присмотра нельзя оставлять. Может, ты приедешь? Хоть на недельку?
— Алла Петровна, мы же обсуждали это. Я не могу сейчас уехать. У нас огород, хозяйство, до оформления документов осталось...
— Документы, документы! — голос свекрови стал жёстче. — А мать умрёт, значит, ничего страшного? Я одна здесь, понимаешь? Одна!
Катя закрыла глаза. Эти разговоры повторялись каждую неделю, а последние дни звонки стали почти ежедневными, и каждый раз свекровь находила новый повод для жалоб.
— Мы приедем навестить вас в следующем месяце, как и планировали. Андрей же говорил...
— Андрей совсем мать забыл! Ты его от меня увела, вот что! Затащила в эту глушь!
Катя сбросила вызов, чувствуя, как руки предательски дрожат. Она вошла в дом, где Андрей сидел за столом с кружкой утреннего кофе и просматривал что-то в телефоне.
— Твоя мама звонила. Опять сердце.
Муж поднял голову, нахмурился.
— Что она хочет на этот раз?
— Чтобы я бросила всё и приехала ухаживать за ней. Понимаешь, как удобно получается? Значит, я должна уволиться и стать сиделкой с твоей мамой, которая меня поливает грязью при каждом удобном случае.
Андрей молча смотрел в окно, и Катя узнавала этот взгляд — он снова разрывался между ними, между матерью и женой, между прошлым и настоящим.
— Может, правда стоит съездить? Проверить, как она там? Вдруг действительно плохо?
— Андрюш, ты помнишь, каким этот участок был, когда мы сюда приехали? Сплошная поросль и заросли, через которые невозможно было продраться. Мы вложили сюда все сбережения, включая деньги от продажи машины и ту самую мамину помощь, которую Алла Петровна так жалеет теперь — восемьсот тысяч рублей. Ты полгода печь выкладывал, по ночам чертежи изучал, руки в кровь стирал. Я огород разбивала, пока спина не переставала разгибаться. И всё для чего?
— Помню, конечно помню. Но она всё-таки моя мать.
Катя опустилась на стул напротив, сложила руки на столе.
— Твоя мать звонит каждый раз, когда мы приближаемся к какому-то важному этапу. Это уже закономерность, неужели ты не замечаешь? Когда оформляли участок — у неё случился приступ. Когда начали строить дом — опять сердце. А теперь, когда до получения собственности меньше полугода, она снова при смерти. Совпадение?
— Ты преувеличиваешь. Может, ей действительно плохо.
— Нет, это ты не хочешь видеть правду! Она манипулирует тобой!
Они поссорились. Впервые за долгое время по-настоящему поссорились, не стесняясь в выражениях, не сдерживая накопившееся раздражение. Андрей ушёл в мастерскую, а Катя вернулась в огород, пытаясь успокоиться, выдирая сорняки с остервенением, будто вырывала вместе с ними все свои сомнения и страхи.
Вечером следующего дня Алла Петровна позвонила снова, и на этот раз трубку взял Андрей. Катя слышала из кухни обрывки разговора, старалась не прислушиваться, но голоса проникали сквозь тонкие стены их деревянного дома.
— Мам, ну не может быть так плохо... Врачи что говорят конкретно? ... Хорошо, я поговорю с Катей... Нет, мам, мы не можем бросить всё прямо сейчас, у нас сроки горят...
Когда он вернулся на кухню, лицо было мрачным, взгляд тяжёлым.
— Она говорит, что доктора советуют постоянный уход. Что ей страшно одной, что давление скачет, а соседка уехала к детям.
Катя вытерла руки о фартук, стараясь сохранять спокойствие.
— И что ты ответил?
— Сказал, что подумаю. Что нам нужно обсудить.
— Подумаешь, — повторила она, и в голосе прозвучала горечь. — Значит, всё, что мы здесь построили, все вложенные деньги, наши планы, три года жизни — всё это требует раздумий?
— Не начинай опять! Я что, не имею права беспокоиться о собственной матери?
— Имеешь, конечно имеешь. Но я не обязана бросать всё и превращаться в прислугу для женщины, которая меня терпеть не может и при каждом удобном случае даёт это понять!
Они снова разошлись по разным углам дома, каждый погрузившись в свои мысли. Катя не могла уснуть до глубокой ночи, прокручивая в голове все возможные варианты развития событий. А вдруг Андрей поддастся давлению матери? Вдруг они действительно потеряют всё, во что вложили столько сил?
Утром, листая ленту в социальных сетях, Катя наткнулась на фотографию в группе их садового товарищества. Сначала не поняла, что именно привлекло внимание, но потом замерла, всматриваясь в экран. На снимке — уютное кафе в центре Хабаровска, за столиком у окна сидит знакомая фигура. Алла Петровна, её свекровь, улыбается во весь рот, перед ней тарелка с салатом и бокал вина. Фотография была датирована вчерашним днём — тем самым, когда она звонила Андрею и жаловалась на сердце.
Катя увеличила снимок, вглядываясь в детали. Никакой бледности, никакой болезненности, никаких признаков страдания. Румяная, весёлая, в новом платье, с аккуратной укладкой. Подпись под фото гласила: "Встретились с Аллой Петровной после йоги, болтали два часа — не заметили, как время пролетело! Как же хорошо иногда вырваться из рутины!"
После йоги. Значит, достаточно здорова не только для посиделок в кафе, но и для занятий спортом, для активной жизни.
Катя сделала скриншот и показала Андрею вечером, когда он вернулся с участка.
— Видишь? Твоя мама абсолютно здорова. Она врёт нам обоим, причём совершенно не стесняясь.
Андрей долго смотрел на экран телефона, и Катя видела, как в его глазах борются недоверие, злость и нежелание принимать очевидное.
— Может, это старое фото. Может, его давно выложили, а дата сбилась...
— Андрей, там дата стоит чёткая! Вчера! Когда она тебе звонила и говорила, что еле дышит! Неужели ты всё ещё не понимаешь?
— Хватит! — он повысил голос. — Она моя мать, и я не позволю тебе так о ней говорить!
Катя вышла из дома, не в силах больше спорить. Слёзы жгли глаза, но она не хотела, чтобы муж видел её слабость. Села на крыльце, обхватила колени руками, пытаясь унять дрожь в теле. Может, свекровь права? Может, они и правда идиоты, закопавшиеся в тайге, пытающиеся построить какую-то утопию вместо того, чтобы жить нормальной городской жизнью? Может, нормальные люди живут в квартирах, растят детей в комфорте, с магазинами и больницами в шаговой доступности, а не копаются в грядках до кровавых мозолей?
Прошла неделя напряжённого молчания, когда они с Андреем обменивались лишь необходимыми фразами о быте. Свекровь продолжала звонить каждый день, но Катя больше не брала трубку, а Андрей отвечал коротко, мрачно, но продолжал работать на участке, словно пытаясь заглушить внутренние сомнения физическим трудом.
В понедельник утром к их почтовому ящику подошёл почтальон с заказным письмом. Катя забрала конверт, вскрыла его прямо у калитки. Официальное уведомление из земельного комитета, напечатанное на бланке с гербом: до пятнадцатого марта необходимо предоставить акт комиссии об освоении участка, справку о проживании и технический план дома. В случае несоблюдения сроков участок будет возвращён в земельный фонд без возможности восстановления права пользования.
Через два дня приехал инспектор — проверять, действительно ли дом построен и участок используется по назначению. Мужчина лет пятидесяти, в форменной куртке, с планшетом в руках, методично обошёл всю территорию. Заглянул в дом, курятник, баню, сарай. Всё фотографировал, делал подробные пометки, задавал вопросы о системе отопления, водоснабжении, канализации.
— Освоение подтверждаю, — наконец произнёс он, закрывая планшет. — Работа проделана серьёзная, это видно. Документы не забудьте вовремя подать. А то знаете, сколько желающих на гектар в очереди стоит? Десятки. Опоздаете на день — и всё, прощайте.
Катя кивнула, чувствуя, как холодеют руки. До пятнадцатого марта оставалось ровно три недели, и каждый день теперь был на счету.
В среду вечером, когда Катя разбирала документы на кухне, пришло сообщение от Аллы Петровны. Не Андрею, как обычно, а ей напрямую.
"Катерина, мне нужно с тобой поговорить. Серьёзно. Позвони, пожалуйста".
Катя долго смотрела на экран, взвешивая, стоит ли вообще отвечать. Но любопытство взяло верх. Она набрала номер.
Голос свекрови в трубке был спокойным, почти деловым, без привычных стонов и вздохов, без жалоб на здоровье.
— Катя, я понимаю, ты меня не любишь. И я, если честно, тоже не в восторге от того, что Андрей выбрал жизнь отшельника вместо нормальной карьеры. Но давай поговорим начистоту, без этих игр. У меня для Андрея есть предложение. Очень хорошее предложение. Работа в проектном институте, должность главного инженера. Зарплата от ста тысяч рублей, официально, с соцпакетом. И я помогу с первоначальным взносом по ипотеке на двухкомнатную квартиру в новом доме. Рядом со мной. Я уже всё договорилась через знакомых, директор института лично ждёт решения.
В горле пересохло, сердце застучало чаще.
— Что вы сказали?
— Ты правильно расслышала. Директор института ждёт решения от Андрея. Если он приедет в течение недели на собеседование — место его, контракт готов. Если нет — возьмут другого кандидата, их трое в очереди стоит. Это настоящий шанс для вас обоих. Нормальная жизнь в городе, с перспективами, с будущим, с возможностью растить детей в нормальных условиях. А не эта ваша...
— Тайга? — закончила за неё Катя, чувствуя, как внутри поднимается злость.
— Ну да, назови это как хочешь. Зачем молодым образованным людям закапываться в глуши? Андрей талантливый инженер, у него золотые руки и светлая голова. А вы что здесь делаете? Морковку выращиваете? Это же не жизнь, это деградация!
Катя сжала телефон так сильно, что пальцы затекли и онемели.
— Алла Петровна, вы понимаете, что если мы уедем сейчас, то потеряем участок? Все наши вложения — восемьсот тысяч рублей? Три года работы, три года жизни?
— Ну и что с того? Земля эта вам не нужна, вот я и хочу помочь вам это понять, пока не поздно. В городе Андрей заработает эти деньги за год, максимум за полтора. А здесь что? Картошку на рынке продавать будете? Огурцы солёные?
— То есть все эти звонки про болезнь, про сердце, про приступы — всё это было вранье?
Свекровь помолчала несколько секунд, и Катя почти физически ощущала, как та подбирает слова.
— Не вранье. Я действительно переживаю. За сына. За его будущее. Он губит свою жизнь, зарывается в этой тайге, как крот. И знаешь что, Катя? Раз уж мы говорим начистоту — ты так и не родила ему ребёнка за эти три года. Потому что боишься рожать здесь, в тайге, без нормальных врачей, без нормальной больницы. Признайся хоть себе в этом.
Катя почувствовала, как внутри всё сжалось от боли. Удар был точным, выверенным, бьющим в самую больную точку.
— Вам совершенно плевать на то, что он хочет, что мы вместе построили!
— Построили! Сарай в лесу построили! Катя, будь умницей, одумайся. Уговори Андрея, пока не поздно. Приезжайте в город, начните нормальную жизнь. Это действительно последний шанс, я не шучу. Через неделю место отдадут другому.
— Я никуда не поеду. И Андрей тоже никуда не поедет.
— Посмотрим, — холодно бросила Алла Петровна и положила трубку, даже не попрощавшись.
Катя долго сидела неподвижно, глядя в одну точку. Слова свекрови про ребёнка засели занозой, болезненной и острой. Это была правда, от которой невозможно отмахнуться. Они действительно откладывали, потому что здесь, в посёлке, только фельдшерский пункт с минимальным набором лекарств. До роддома больше часа на машине по разбитой грунтовой дороге, которую весной размывает так, что не проехать. Она боялась. Боялась по-настоящему. И свекровь это прекрасно знала, била точно в цель.
Вечером Катя рассказала Андрею о разговоре, опустив только ту часть про ребёнка — не хватило сил произнести это вслух. Он слушал молча, и она видела, как меняется выражение его лица — от удивления к недоверию, от недоверия к злости.
— Она что, совсем обнаглела? Договаривается за моей спиной о работе, о квартире, строит планы на мою жизнь?
— Вот именно. И всё это время притворялась больной, звонила с жалобами, давила на жалость. Чтобы вытащить нас отсюда, чтобы мы потеряли землю и вернулись в город под её крыло.
Андрей встал из-за стола, прошёлся по комнате, и Катя видела, как он думает, взвешивает, борется с самим собой.
— Но если честно, работа действительно хорошая, — наконец произнёс он, не глядя на жену. — Сто тысяч минимум, это в два с половиной раза больше, чем я зарабатывал до переезда. И помощь с ипотекой — это серьёзное подспорье. Мы бы могли... Мы могли бы наконец завести ребёнка. В городе, в комфорте, с нормальными врачами под боком, с роддомом в десяти минутах езды. Здесь же мы этого сделать не можем, ты же сама...
Катя резко встала, и стул за её спиной опасно качнулся.
— Договаривай. Не останавливайся.
— Здесь мы не можем завести ребёнка, потому что ты боишься. Я вижу это, Кать. Я не слепой.
— Ты сейчас серьёзно это обсуждаешь? Ты всерьёз готов бросить всё, что мы здесь построили, потому что мама позвала и пообещала красивую жизнь?
— Она моя мать! И предложение действительно очень стоящее! Мы можем вернуться потом, взять другой участок, когда накопим денег...
— Другой участок? — Катя почти кричала, не сдерживая эмоций. — Мы вложили сюда все деньги до последней копейки, все силы, три года жизни! Ещё три недели — и земля официально наша! А ты хочешь всё бросить, чтобы жить рядом с мамочкой и получать её одобрение?
— Не ори на меня! — рявкнул Андрей, тоже не выдержав. — Ты что, хочешь, чтобы я выбирал между матерью и тобой? По какому праву ты вообще требуешь от меня такой выбор?
— По праву жены, которая три года пахала рядом с тобой в этой тайге! — Катя вытянула руку, показала ладони, покрытые мозолями и царапинами. — Вот это — моё право! Эта земля, политая моим потом и кровью — моё право требовать!
Они смотрели друг на друга, и в этом взгляде было всё — усталость, боль, разочарование. В глазах Андрея читалась растерянность и злость, в её — боль предательства и решимость не сдаваться.
— Тогда езжай к матери один, — тихо, но твёрдо произнесла Катя. — Посмотри на эту работу, на эту квартиру, послушай все её обещания. А я остаюсь здесь. И буду бороться за нашу землю до конца, с тобой или без тебя.
Андрей уехал на следующее утро, едва рассвело. Сказал только, что хочет увидеть мать, поговорить с ней лично, разобраться во всём. Катя не стала спорить и отговаривать. Она понимала — сейчас он должен сделать выбор сам, без давления с её стороны. И что бы он ни выбрал, какое бы решение ни принял, она будет вынуждена принять это и жить дальше.
Оставшись одна в большом пустом доме, Катя работала не переставая, с утра до ночи. Копала новые грядки под рассаду, чинила курятник, где прохудилась крыша, красила забор свежей краской. Руки болели, спина ныла нестерпимо, но останавливаться было нельзя. Остановишься — начнёшь думать, а думать сейчас было слишком больно. Лучше работать до изнеможения, до того момента, когда валишься в постель и проваливаешься в сон без сновидений.
Вечером второго дня, когда Катя уже почти потеряла надежду, позвонил Андрей.
— Кать, мне нужно с тобой поговорить. Ты можешь сейчас?
Она замерла, вцепившись в телефон, не в силах произнести ни слова. Сердце колотилось так, что, казалось, слышно на другом конце провода.
— Слушаю тебя, — наконец выдавила она.
— Я приехал к маме. Она встретила меня у подъезда. Знаешь, как именно? Выходила из фитнес-клуба, в спортивном костюме, с большой сумкой через плечо. Бодрая, румяная, весёлая. Увидела меня и даже не смутилась, даже не попыталась изобразить больную.
Катя молчала, слушала, боясь перебить.
— Я спросил её прямо, без обиняков: мам, ты действительно болеешь или это всё игра? Покажи мне выписки от врачей, результаты обследований, хоть что-нибудь. А она засмеялась, представляешь? Засмеялась и говорит: "Ну что ты, сынок, это я просто волновалась за тебя, переживала. Хотела, чтобы ты приехал, чтобы мы поговорили по душам. Разве плохо, что мать беспокоится о сыне?" Вот так просто. Без стыда, без извинений, без малейшего намёка на раскаяние.
— И что было дальше? — тихо спросила Катя.
— Она повела меня смотреть ту самую квартиру. Показала район, дом, планировку. Всё действительно хорошо, не соврала. Потом познакомила с директором института по телефону, он подтвердил предложение о работе. Всё было красиво разложено по полочкам, продумано до мелочей. Мама говорила: "Вот твоя новая жизнь, сынок, всё готово, только скажи да". А потом начала давить по-настоящему. Сказала: "Если ты откажешься, я пойму, что ты выбрал не меня. Что я для тебя ничего не значу, что эта Катька важнее родной матери. Тогда и мне незачем с тобой общаться дальше. Я вычеркну тебя из своей жизни, Андрей. Ты мне больше не сын".
Катя закрыла глаза, представляя эту сцену.
— И ты что ответил ей?
— Я сказал правду. Всю правду, которую давно должен был сказать. Что люблю её, что она моя мать и это никогда не изменится. Но у меня уже есть своя жизнь, которую я выбрал сам. С тобой. На нашей земле, в нашем доме, который мы строили собственными руками. Что мы вложили туда три года непрерывного труда, все деньги до последней копейки, все силы. И что никакая работа, никакая квартира, никакая зарплата не стоят того, чтобы предать человека, который вкалывал рядом со мной всё это время, верил в меня и в нашу общую мечту.
— Как она отреагировала на это?
— Закричала, что я неблагодарный, бессердечный, жестокий. Что бросаю её умирать в одиночестве, что променял родную мать на какую-то женщину и на клочок земли в тайге. Потом сказала, что раз так — пусть всё её имущество достанется моему брату, он хоть ценит мать. И захлопнула дверь перед самым носом. Я постоял, послушал, как она рыдает за дверью, и ушёл. И знаешь, что я понял в тот момент? Она не умирает от одиночества. Ей просто одиноко, это правда, но вместо того, чтобы принять мой выбор, попытаться понять и уважить его, она решила этот выбор сломать любой ценой. Манипуляциями, ложью, давлением. Я возвращаюсь домой, Кать. Завтра утром уже буду.
— Я буду ждать, — только и смогла выдавить Катя, чувствуя, как по щекам текут слёзы облегчения.
Андрей вернулся на рассвете, когда первые лучи солнца только начинали пробиваться сквозь сосны. Они сидели на крыльце, кутались в тёплые пледы, пили горячий чай из больших кружек и молчали. Слов не требовалось — всё важное уже было сказано.
— Прости меня, — наконец нарушил молчание Андрей. — Я был слабым, позволил ей манипулировать собой, засомневался в нас, в том, что мы делаем. Чуть не предал всё, во что мы вложили столько сил.
— Она твоя мама. Ты любишь её, это нормально.
— Любил. Не знаю, что именно я чувствую к ней сейчас. Что-то среднее между любовью и разочарованием. Но ты — моя семья, настоящая семья. И этот дом, эта земля — наш дом, наша земля. Я не отдам их. Никому и никогда.
Катя взяла его за руку, переплела пальцы с его пальцами.
— До пятнадцатого марта осталось две с половиной недели. Успеем собрать все документы?
— Успеем обязательно, — твёрдо ответил он. — И эта земля станет официально нашей, и никто не сможет нас отсюда выгнать.
Алла Петровна больше не звонила, словно провалилась в небытие. Через неделю Андрей получил сообщение от младшего брата: "Мама сказала, что ты отказался от семьи ради какой-то земли. Я в полном шоке, не понимаю, что происходит. Позвони, объясни". Андрей не стал вдаваться в подробности, просто ответил коротко: "Поговорим позже, когда будешь готов выслушать мою версию". Некоторые вещи невозможно объяснить в переписке, для этого нужен живой разговор и время.
Пятнадцатого марта они приехали в земельный комитет рано утром, с полным пакетом документов в аккуратной папке. Инспектор, тот самый мужчина, который приезжал на проверку, долго и тщательно перелистывал бумаги, сверял каждую печать, проверял каждую справку. Катя чувствовала, как колотится сердце, как потеют ладони — вдруг что-то не так, вдруг какая-то нелепая мелочь, помарка, неправильная запятая перечеркнут всё? Но инспектор наконец кивнул с выражением удовлетворения на лице, поставил последнюю решающую печать и протянул им папку с документами.
— Поздравляю вас. Земля теперь в вашей собственности, официально и законно. Можете спать спокойно.
Андрей обнял Катю прямо посреди кабинета, не обращая внимания на удивлённый и слегка растроганный взгляд инспектора. Она уткнулась ему в плечо, и слёзы полились сами собой, неудержимо — от облегчения, от бесконечной усталости, от понимания, что они всё-таки смогли, выдержали, победили.
Они вернулись на участок уже затемно, когда над тайгой зажглись первые звёзды. Дом встретил их привычной тишиной, запахом сосновых досок и слабым ароматом остывшего очага. Катя зажгла свечи на кухне, расставила их по всему столу, Андрей затопил печь и поставил чайник. Они сидели, прислушиваясь к уютному потрескиванию дров, к шороху ветра в соснах за окном.
— Как думаешь, она когда-нибудь простит нас за этот выбор? — спросила Катя, обхватив руками горячую кружку.
Андрей долго молчал, глядя в окно, за которым в темноте угадывались смутные очертания их огорода, сарая, бани, курятника.
— Не знаю, если честно. Возможно, нет. Скорее всего, нет. Но знаешь, что я понял за эти дни? Это её выбор, а не наш. Мы не можем жить так, чтобы постоянно оправдываться перед кем-то за то, что счастливы, за то, что выбрали свой путь. Даже перед родной матерью. Каждый человек имеет право на свою жизнь.
Катя кивнула, чувствуя, как где-то глубоко внутри всё ещё ноет тупая боль — от разрыва с семьёй, от понимания, что родные люди не стали той опорой и поддержкой, на которую она рассчитывала. Но рядом сидел человек, который сделал свой выбор. Который выбрал её, их общую жизнь, их землю, их будущее.
— А насчёт ребёнка, — Андрей взял её за руку, переплёл пальцы. — Я специально ездил в районный центр, разговаривал там с врачом. Хорошая женщина, опытная акушерка с тридцатилетним стажем. Она сказала, что если беременность будет протекать нормально, без осложнений, то никаких проблем с родами здесь не будет. А если вдруг возникнут какие-то сложности — у нас будет достаточно времени, чтобы доехать до роддома. Мы справимся с этим, Кать. Со всем справимся, как справились с землёй, с домом, с матерью.
Она посмотрела на него и впервые за много дней, за эти бесконечно долгие недели борьбы и сомнений, улыбнулась по-настоящему, от всего сердца. В доме было тепло и уютно, за окном шумели их сосны, и впереди была целая жизнь на собственной земле. Земле, которую больше никто и никогда не мог у них отнять. Которую они отстояли в честной борьбе. Которая теперь принадлежала им по праву.
Спасибо за прочтение👍