Год в приморском городе был похож на долгое, медленное заживление глубокого ожога. Сначала — стадия шока, когда всё болит, но боль отстранённая, будто происходящее с кем-то другим. Потом — страшный зуд воспоминаний, когда хотелось содрать с себя всю кожу, лишь бы не чувствовать. И наконец — грубое, некрасивое рубцевание. Шрам остался. Он всегда будет. Но он больше не кровоточил.
Елена не пыталась начать всё с чистого листа. Это было невозможно. Лист был исписан до дыр предательством, и поверх ничего уже не ложилось. Она просто существовала рядом с этим шрамом. Работала, гуляла по набережной, смотрела на море. Она научилась отличать запах моря в шторм от запаха в штиль. Научилась молчать и не ждать от людей ничего. Это приносило странное, горькое спокойствие.
Сергей первые месяцы слал сообщения — виноватые, полные оправданий, потом — ностальгические, с намёками. Она не отвечала. Он был инструментом. Им воспользовались. Инструменты кладут на полку после работы. Она заблокировала его везде. Он был частью той ямы, из которой она выползла. И смотреть назад, в яму, даже на того, кто случайно оказался рядом, не хотелось.
Мысль о новом мужчине, о любви казалась абсурдной и даже оскорбительной. Её внутренности, казалось, были вывернуты наизнанку, и все нежные места загрубели, покрылись мозолями. Но жизнь, в своей чудовищной иронии, распорядилась иначе.
Её новым клиентом стал архитектор Игорь. Немолодой, спокойный, с тихим чувством юмора и такими же шрамами в прошлом. Он не лез в душу. Не делал комплиментов. Он просто однажды, когда они обсуждали чертежи на его просторной, залитой солнцем террасе, сказал, глядя не на неё, а в окно: «Знаешь, боль — это как цемент. Можно дать ей застыть и превратиться в гробницу. А можно добавить воды, песка, щебня и построить что-то новое. Пусть не дворец. Просто — причал. Чтобы можно было пришвартоваться».
Она посмотрела на него и не нашла в его словах фальши. Только усталость и опыт. Они начали встречаться. Медленно, осторожно, будто оба хромали на разные ноги. С Игорем она не чувствовала ни безумной страсти, ни головокружительной влюблённости. Было спокойствие. Было уважение. Была тихая благодарность за то, что он не пытался её «починить». Он просто был рядом. И в этом «просто» была какая-то невероятная роскошь.
Беременность стала шоком. Она думала, что после всех тех лет бесплодных попыток с Максимом и того циничного обсуждения её несостоятельности с Аней, её тело навсегда закрыто для этой функции. Но оно, оказалось, просто ждало тишины и покоя. Когда тест показал две полоски, она не закричала от счастья. Она села на пол в ванной и проревела три часа — от страха, от гнева на несправедливую судьбу, от щемящей, дикой надежды, которую она так боялась в себе признать.
Игорь, узнав, не стал падать на колени и кричать «ура». Он крепко обнял её и сказал: «Будет тяжело. Но я с тобой. И мы справимся». Это были самые правильные слова, которые она могла услышать.
Родилась девочка. Марина. Крошечное, тёплое, пахнущее молоком и невинностью существо. Когда Елена в первый раз прижала её к груди, внутри что-то грохнулось и встало на место. Это была не «любовь с первого взгляда» из романов. Это было что-то древнее, животное, первобытное. Чувство ответственности такой чудовищной силы, что оно стирало всё на своём пути. Страх, боль, ненависть — всё отступило перед необходимостью защищать эту жизнь. Марина стала её новым, единственным и самым важным проектом.
С Игорем они расписались тихо, в узком кругу его родителей. Никаких белых платьев и толп гостей. Просто юридический акт и ужин в хорошем ресторане. Она стала Еленой Игоревной. Новая фамилия звучала как щит. Как доспехи.
***
Именно в такую новую жизнь, спустя год после того ада, она и вернулась на один день в старый город. Нужно было решить последние формальности с продажей её доли в одном общем с бывшими коллегами проекте. Она планировала сделать всё за день, не встречаясь ни с кем.
Она вышла из здания адвокатской конторы вечером. Осенний воздух был колючим, пахло дымом и прелыми листьями. Она закуталась в шерстяное пальто, поправила слинг, в котором спала, прижавшись к ней, маленькая Марина. Сейчас она везла её в коляске — девочка подросла и стала любопытной, хотела смотреть по сторонам.
Она шла по знакомым, но ставшим чужими улицам. Мимо витрин, где они с Максимом когда-то выбирали ей сумку. Мимо ресторана, где отмечали её повышение. Каждое место было тленом. Она чувствовала не боль, а лёгкое недоумение: как она могла вкладывать душу в этот картонный декорации?
Поворот к гостинице, где она остановилась, вёл через район подворотен и дешёвых баров. Место, куда она раньше никогда не заходила. И тут, у выхода из заведения с кричащей вывеской «Бар «У Данилы»», она увидела его.
Максима.
Он стоял, прислонившись к грязной стене, в окружении трёх таких же отрепьях. Он был неузнаваем. Лицо одутловатое, землистое, обросшее неопрятной щетиной. Глаза мутные, плавающие. Дорогое некогда пальто было заменено на потрёпанную куртку-алкоголичку, из-под которой торчали грязный свитер и брюки с пятнами. В руках он сжимал бутылку в тёмном пакете. Один из его «друзей» что-то говорил, и Максим тупо ухмыльнулся, обнажив пожелтевшие зубы. От него несло перегаром, немытым телом и тоской — физически ощутимой, как запах гниения.
Елена замерла. Кровь не отхлынула от лица. Сердце не заколотилось. Она просто смотрела. С холодным, клиническим интересом. Так энтомолог смотрит на раздавленного жука. Вот он. Продукт её мести. Точнее, продукт его собственных поступков, которые она лишь обнажила и ускорила. Работа по разрушению его карьеры, репутации, финансов прошла безупречно. Он стал тем, кем, видимо, и был всегда внутри — мелким, жалким паразитом, без блестящей упаковки.
Один из собутыльников что-то ляпнул, и они все громко, надсадно захохотали. Максим поднял бутылку, собираясь сделать глоток, и его взгляд, скользя по улице, наткнулся на неё.
Он застыл. Бутылка замерла в полуметре ото рта. Его мутные глаза попытались сфокусироваться. Узнавание приходило медленно, волнами. Сначала просто — женщина с коляской. Потом — силуэт, осанка. И наконец — лицо. Её лицо. То самое, которое он десять лет видел за завтраком и которое в последний раз видел полным ледяного презрения на своей разгромленной вечеринке.
Его челюсть отвисла. В глазах промелькнула целая гамма: шок, стыд, животный ужас, и — самое мерзкое — слабая, пьяная надежда. Может, она пожалеет? Может, это судьба?
Елена не двинулась с места. Она стояла, одна рука на ручке коляски, и смотрела на него. Не со злорадством. Не с ненавистью. С пустотой. Он был для неё теперь пустым местом. Безопасность Марины была единственным, что волновало её в этот момент. Она инстинктивно прикрыла коляску своим телом.
И тут из-за угла вышел Игорь. Он подходил к ним, неся два стаканчика кофе с собой. Увидев её замершую фигуру и группу алкашей, он ускорил шаг, его лицо стало настороженным и защищающим. Он быстро встал между Еленой и мужчинами, слегка выдвинувшись вперёд.
— Всё в порядке, Лена? — спросил он тихо, но твёрдо, передавая ей кофе.
— Всё, — она взяла стаканчик, и её пальцы были тёплыми и уверенными. — Пойдём, Игорь.
Имя «Игорь», произнесённое её голосом, таким родным и спокойным, стало для Максима вторым ударом. Он перевёл взгляд на мужчину. Не Сергея. Чужого. Незнакомого. Крепкого, уверенного в себе, в хорошем пальто, с двумя стаканчиками дорогого кофе. Мужчину, который заботился о ней. Который явно был её мужем.
Но кульминация, последний, добивающий аккорд, прозвучал в этот момент. Из коляски, из-под полуприкрытого капюшона, раздался недовольный писк. Марина проснулась. Елена мгновенно отреагировала. Она отставила кофе, наклонилась к коляске, и всё её существо преобразилось. Жёсткие линии лица смягчились, в глазах вспыхнул тот самый свет, которого Максим не видел у неё никогда. Никогда.
— Тссс, солнышко, мама здесь, — её голос стал шелковым, нежным, певучим. Она вынула из слинга пустышку, аккуратно поправила одеяльце. — Вот, держи. Мы скоро будем дома.
Она выпрямилась с ребёнком на руках, прижимая его к своей груди. Марина, успокоенная, уткнулась носиком в её шею. И тогда Елена посмотрела прямо на Максима. Она встретилась с его взглядом, полным немого ужаса и осознания. И она кивнула. Один раз. Коротко. Не как приветствие. Как квитанцию. Подтверждение получения. Да, это мой муж. Да, это мой ребёнок. Да, у меня есть жизнь. А у тебя — вот это. Пустота.
Потом она повернулась к Игоре: «Пойдём, дорогой. Девочка проголодалась». Игорь взял коляску, она пошла рядом, прижимая к себе дочь. Они прошли мимо. Не ускоряя шаг. Не оглядываясь.
Максим так и остался стоять, вжавшись в стену. Его собутыльники что-то кричали ему вдогонку, тыкая пальцами в спину уходящей «богатой парочке», но он не слышал. Он видел только её уходящую спину. Видел заботливую руку Игоря на её плече. Видел маленькую детскую шапочку в проёме коляски.
Бутылка выскользнула из его ослабевших пальцев и разбилась о асфальт с тупым, жалким звуком. Пиво брызнуло ему на джинсы. Он не почувствовал. Внутри у него что-то порвалось окончательно. Не просто гордость или самолюбие. Порвалась последняя иллюзия. Иллюзия того, что он был в её жизни хоть чем-то значимым. Она не просто отомстила и ушла. Она его стёрла. Вычеркнула. И на освободившемся месте построила всё то, о чём они когда-то с ней мечтали. Только с другим мужчиной. И получила то, чего он ей никогда не дал, — ребёнка.
Он издал странный звук, не то стон, не то рыдание, и сполз по стене на корточки, закрыв лицо грязными руками. Его «друзья» засмеялись ещё громче, приняв это за очередную пьяную причуду.
А Елена шла по набережной к своей гостинице. Ветер трепал её волосы. Марина заснула у неё на груди, посапывая. Игорь взял её за руку.
— Это был он? — тихо спросил Игорь.
— Да, — ответила Елена. И после паузы добавила: — Это было Ничто.
И она поняла, что это правда. То, что она чувствовала при виде него, было не триумфом, не гордостью. Это было окончательное освобождение. Как будто увидела воочию, что призрак, который тебя годами преследовал, на самом деле — всего лишь тень от фонарного столба. Нестрашная. Жалкая. Ничтожная.
Она посмотрела на спящую дочь, потом на мужа, который смотрел на неё с тихой, спокойной любовью. Не той страстной, пожирающей любовью, которая была с Максимом вначале и которая оказалась ядом. А на прочной, глубокой, как корни старого дерева, привязанности.
В её груди не было ни злорадства, ни жалости. Была только тихая, безмерная благодарность. Благодарность за то, что она выжила. За то, что хватило сил не сломаться. За то, что её месть, холодная и расчётливая, оказалась не самоцелью, а лишь уборкой мусора с пути. А путь оказался ведущим сюда. К этому морю. К этому мужчине. К этой спящей на её груди вселенной по имени Марина.
Она остановилась, подняла лицо к холодному осеннему ветру, вдохнула полной грудью и закрыла глаза. Впервые за долгие-долгие годы она не чувствовала под ногами зыбкого песка предательства. Под ногами была твёрдая земля. Её земля.
И когда они дошли до гостиницы, и Игорь взял на руки спящую Марину, чтобы дать ей отдохнуть, Елена обернулась и бросила последний взгляд на тёмный, уходящий вдаль город. Там, в одной из его грязных подворотен, сидел человек, которого она когда-то любила. Теперь он был просто частью пейзажа. Как та разбитая бутылка на асфальте. Как тот рваный плакат на заборе.
Она развернулась и вошла в светлое, тёплое здание. Дверь закрылась за ней, отсекая прошлое окончательным, бесповоротным щелчком. Не нужно было больше мстить. Не нужно было даже помнить. Можно было просто жить. Дышать. И быть счастливой. Такой, какая она есть. Со шрамами. С памятью. Но — свободной. И наконец-то, наконец-то — дома
Конец!
Начало ниже
Понравился рассказ? Тогда порадуйте автора! Поблагодарите ДОНАТОМ за труд! Для этого нажмите на черный баннер ниже:
Пожалуйста, оставьте пару слов нашему автору в комментариях и нажмите обязательно ЛАЙК, ПОДПИСКА, чтобы ничего не пропустить и дальше. Виктория будет вне себя от счастья и внимания!
Можете скинуть ДОНАТ, нажав на кнопку ПОДДЕРЖАТЬ - это ей для вдохновения. Благодарим, желаем приятного дня или вечера, крепкого здоровья и счастья, наши друзья!)