— Ты вообще понимаешь, что сейчас делаешь?! — голос Марины Михайловны полоснул по кухне так, будто она пришла не ужинать, а устраивать разбор полётов с протоколом и печатью.
Я вздрогнула и машинально поставила чашку на стол — аккуратно, чтобы не расплескать чай. Руки уже слегка подрагивали, хотя снаружи я ещё держалась. Она стояла напротив, упершись ладонями в столешницу, и смотрела на меня с тем выражением лица, с каким обычно смотрят на испорченный товар: вроде и жалко, но пользоваться уже нельзя.
Рома застыл сбоку, у окна. Очень удобная позиция — вроде рядом, но как бы ни при чём. Его любимая.
— Мам, ну подожди… — пробормотал он, не глядя ни на меня, ни на неё. — Давайте спокойно.
— Спокойно?! — она резко повернула голову к нему. — Ты видел вообще, что она нам показала?
Я уже поняла, что вечер можно смело списывать в утиль. Скатерть, которую я гладила утром, салаты, которые собирала как конструктор, даже эти дурацкие свечи — всё это было бессмысленным реквизитом. Настоящий спектакль начался не сейчас, а в тот момент, когда Марина Михайловна полезла в папку с документами, лежавшую на комоде. Я не прятала её. Мне и в голову не приходило, что там есть что скрывать.
— Это документы моих родителей, — сказала я, стараясь говорить ровно. — Я не понимаю, в чём проблема.
— В том, что ты нас водила за нос, — отчеканила она. — Мы думали, ты заходишь в брак как взрослый, ответственный человек. А по факту — пустое место.
Рома наконец повернулся ко мне, нахмурился, будто хотел сказать что-то поддерживающее, но передумал. Или не нашёл слов. Или не счёл нужным.
— Марина Михайловна, — я поднялась со стула, потому что сидя чувствовала себя школьницей на ковре у завуча. — Я живу в этой квартире. Я за неё плачу. Это моё жильё.
Она усмехнулась — коротко, зло.
— Это жильё банка. Ты просто временно здесь находишься. Пока платишь.
Вот тут внутри что-то неприятно щёлкнуло. Как будто меня аккуратно, без лишних эмоций, вычеркнули из списка полноценных людей.
— Мам, — неуверенно подал голос Рома. — Ну ипотека — это всё-таки жильё…
Она махнула рукой, даже не обернувшись.
— Не смеши меня. Жильё — это когда можно закрыть дверь и не бояться, что завтра тебя попросят освободить помещение. А у неё что? Бумажки и надежды.
Я посмотрела на Рому. Очень внимательно. С надеждой, если честно. Хотелось, чтобы он сейчас сказал что-то простое и ясное. Например: «Хватит». Или: «Мама, это не твоё дело». Или хотя бы: «Инна тут ни при чём».
Он почесал переносицу.
— Ну… мам в чём-то права, — выдавил он наконец. — Это всё-таки не совсем собственность.
Вот в этот момент мне стало по-настоящему холодно. Не обидно — именно холодно. Как будто кто-то открыл окно зимой, и весь уют мгновенно выдуло.
— Рома, — сказала я тихо. — Ты сейчас серьёзно?
Он развёл руками.
— Ин, не начинай. Мы же вообще-то хотели ресторан обсудить.
— Мы? — переспросила Марина Михайловна. — Мы сейчас обсуждаем, во что ты вляпался, а не ресторан.
Я закрыла папку и отодвинула её в сторону.
— Давайте называть вещи своими именами, — сказала я. — Вы рассчитывали, что у меня есть квартира без обременений. Так?
Она кивнула, даже не пытаясь отрицать.
— Нормальные родители обеспечивают дочери старт. Это база. А тут… — она обвела взглядом кухню. — Видимость.
— Мои родители никому ничего не должны, — ответила я. — И я тоже.
— Ошибаешься, — резко сказала она. — Ты выходишь замуж. Значит, отвечаешь не только за себя.
Я усмехнулась.
— За кого ещё? За ваши ожидания?
— За моего сына, — отрезала она. — Чтобы он не оказался в ситуации, где всё держится на честном слове.
Рома кашлянул.
— Ин, ну ты же понимаешь… Если бы твои родители оформили квартиру на тебя, вопросов бы не было.
Я даже не сразу поняла смысл фразы. Понадобилось пару секунд, чтобы слова сложились в нечто осмысленное.
— Повтори, — сказала я.
— Ну… — он отвёл взгляд. — Это же логично. Всё равно же когда-нибудь…
Я отступила на шаг. Потом ещё.
— То есть ты предлагаешь мне пойти к родителям и попросить их переписать квартиру, потому что вашей семье так спокойнее?
Он пожал плечами.
— Это нормально. Все так делают.
— Нет, Рома, — сказала я. — Это делают не все. Это делают люди, которым важнее бумажки, чем человек рядом.
Марина Михайловна вспыхнула.
— Вот и всё с тобой ясно! — повысила она голос. — Уперлась, как… И думает, что её будут уговаривать!
— Я никого не прошу меня уговаривать, — ответила я. — Я прошу выйти из моей квартиры.
Повисла пауза. Очень плотная.
— Ты сейчас серьёзно? — Рома посмотрел на меня с удивлением, почти с обидой.
— Абсолютно.
— Инна, — он сделал шаг вперёд. — Ты что, из-за этого готова всё сломать?
— Нет, — я покачала головой. — Я просто перестала делать вид, что ничего не происходит.
Марина Михайловна схватила сумку.
— Мы ещё поговорим, — бросила она. — Когда ты остынешь.
— Не поговорим, — ответила я.
Дверь захлопнулась так, что задребезжали стеклянные шкафчики. В квартире стало слишком тихо.
Рома стоял посреди кухни, смотрел на меня и молчал.
— Уходи, — сказала я.
— Ты пожалеешь, — тихо сказал он.
— Возможно, — ответила я. — Но не сегодня.
Когда дверь закрылась за ним, я медленно опустилась на пол. Не рыдала. Просто сидела и смотрела в одну точку, пытаясь понять, в какой момент любовь вдруг превратилась в сделку.
Вторую ночь подряд я почти не спала. Не потому что плакала — слёзы закончились ещё в прихожей, когда я съехала по двери на пол. А потому что в голове, как заевшая пластинка, крутились одни и те же фразы. Его. Его матери. Свои собственные, сказанные слишком спокойно для такого вечера.
Утром квартира встретила меня тишиной и каким-то особенно отчётливым ощущением пустоты. Не трагичной, нет. Скорее — освобождённой. Как будто вынесли старую громоздкую мебель, которая мешала проходу, и вдруг стало видно окна.
Я встала, сварила кофе. Машинально. Руки делали привычные движения, а внутри всё было ватным. Телефон лежал экраном вверх — я не убирала его специально, знала, что будет происходить.
И он начал звонить. Сначала Рома. Потом — снова он. Потом сообщения. Длинные, короткие, голосовые. Я не открывала ни одно. Даже не из принципа — просто физически не могла.
Через полчаса на экране высветилось другое имя.
Мама.
Я взяла трубку сразу.
— Инна, — сказала она без вступлений. — Ты где?
И вот тут меня накрыло. Не резко, не истерично — просто из груди вышел воздух, и голос вдруг стал чужим.
— Мам… я дома.
— Одна?
— Да.
Пауза. Я почти видела, как она прижимает трубку плечом и смотрит на папу тем самым взглядом — мол, всё ясно.
— Собирайся, — сказала она. — Приезжай к нам. Сейчас.
— Мам, я…
— Инна, — перебила она мягко, но так, что спорить было бессмысленно. — Не обсуждается.
Такси я вызвала автоматически. Пока собиралась, поймала себя на том, что складываю вещи слишком аккуратно — как будто еду не к родителям, а навсегда. Усмехнулась. Хорошо, что хотя бы чувство юмора не отвалилось вместе с иллюзиями.
Дорога до пригорода заняла меньше часа. Серый ноябрь за окном был именно таким, каким и должен быть — честным. Без обещаний. Без глянца.
Мама открыла дверь сразу. Обняла — крепко, без слов. Я уткнулась носом ей в плечо и только тогда поняла, как сильно держалась последние сутки.
— Всё, всё, — говорила она тихо. — Ты дома.
Папа вышел из комнаты, хмыкнул:
— Ну здравствуй, беглянка.
— Привет, — сказала я и вдруг расплакалась. Уже по-настоящему.
Мы сидели на кухне, пили чай. Мама, как всегда, выставила на стол всё, что было, будто количество еды могло компенсировать количество эмоций. Папа молчал — это был плохой знак. Когда он молчал так долго, значит, внутри у него шёл очень жёсткий диалог.
— Расскажи, — наконец сказала мама. — Спокойно. По порядку.
Я начала. Сначала сухо, почти официально. Про документы. Про разговор. Про «логично». Но на фразе «поговори с родителями» голос всё-таки сорвался.
— Он это сказал так, будто речь шла о справке, — выдохнула я. — Не о нашей жизни. О бумаге.
Папа резко встал и вышел в комнату. Я вздрогнула.
— Он сейчас вернётся, — сказала мама, заметив мой взгляд. — Просто ему надо пару минут, чтобы никого не убить.
Я кивнула. Это было… утешительно.
Когда папа вернулся, он сел напротив и посмотрел мне прямо в глаза.
— Ты правильно сделала, — сказал он. — Запомни это. Не просто «неплохо», не «можно было и по-другому». Правильно.
— А если я погорячилась? — спросила я почти шёпотом.
— Если бы ты промолчала — вот это было бы горячо, — отрезал он. — А так ты просто вовремя остановилась.
Я осталась у родителей на несколько дней. Рома звонил. Писал. Один раз даже прислал длинное сообщение, где было много слов про любовь, стресс и «мама перегнула». Но между строк всё равно читалось одно: давай ты всё-таки решишь вопрос.
Я ответила только один раз. Коротко.
«Вопросов больше нет».
Он перезвонил сразу.
— Ин, ты серьёзно? — голос был растерянный. — Ты даже не хочешь поговорить?
— Мы говорили, — сказала я. — Ты всё сказал.
— Я не так это имел в виду…
— Рома, — перебила я. — Ты имел в виду ровно то, что сказал. И это самое страшное.
Он замолчал.
— Ты сейчас у родителей? — спросил наконец.
— Да.
— Понятно, — в голосе появилась знакомая нотка раздражения. — Они, конечно, поддержат. Им выгодно.
Я рассмеялась. Громко. Даже сама удивилась.
— Вот видишь, — сказала я. — Ты даже сейчас думаешь категориями выгоды.
— Ин, ты всё усложняешь.
— Нет, — ответила я. — Я, наоборот, всё упростила.
Я сбросила вызов и больше трубку не брала.
Через пару дней позвонила Марина Михайловна. Я долго смотрела на экран. Потом всё-таки ответила — не из вежливости, из любопытства. Хотелось услышать, чем закончится этот спектакль.
— Ну что, — начала она без приветствия. — Надумала?
— Нет, — спокойно сказала я.
— Ты ведёшь себя крайне неблагодарно, — продолжила она. — Мы хотели как лучше.
— Для кого? — спросила я.
— Для семьи!
— Тогда вам нужна была не я, — ответила я. — А нотариус.
Она фыркнула.
— Ты ещё пожалеешь. В нашем мире без поддержки сложно.
— Знаю, — сказала я. — Поэтому и выбираю людей, которые поддерживают, а не считают.
Я положила трубку и почувствовала странное спокойствие. Как будто закрыла тяжёлую дверь, которая долго скрипела.
Дни шли. Я гуляла по знакомым дворам, помогала маме по дому, слушала, как папа бурчит на новости. Жизнь возвращалась — не резко, не празднично, а тихо, по-человечески.
И где-то внутри, под слоем усталости и боли, начало прорастать новое чувство. Не радость. Уверенность.
— Инна, ты обязана меня выслушать. Это уже не шутки.
Я сразу узнала этот тон — Рома говорил так, когда считал, что разговор должен закончиться так, как ему удобно. Телефон я взяла не сразу. Смотрела на экран, пока вибрация не стихла. Потом всё-таки ответила. Не потому что хотелось. Потому что было ясно: если не сейчас, он будет лезть дальше.
— Говори, — сказала я. — Только быстро.
— Я приеду, — без паузы заявил он. — Нам надо сесть и нормально поговорить. Без эмоций. Как взрослые люди.
Я даже улыбнулась. Невесело, но искренне.
— Не приедешь, — ответила я. — Я у родителей. И разговора не будет.
— Ин, — он вздохнул, будто разговаривал с капризным подростком. — Ты не имеешь права вот так всё рубить. Мы почти семья.
— Почти — это не семья, — сказала я. — А после того, что вы устроили, и «почти» не осталось.
— Опять ты всё переворачиваешь! — в его голосе появился металл. — Мама просто хотела ясности. Это нормально.
— Нет, Рома. Нормально — когда тебя защищают. А не выставляют на торг.
— Ты драматизируешь, — резко сказал он. — Речь шла о будущем. О стабильности.
— Стабильность — это когда рядом человек, — ответила я. — А не список активов.
Он замолчал. Потом сказал тихо, но уже жёстко:
— Ты просто боишься ответственности.
Вот тут что-то окончательно встало на место. Как последний кусок пазла, который долго не подходил.
— Нет, — сказала я. — Я боюсь жить с человеком, который в трудный момент выбирает маму и удобство. И знаешь что? Это нормальный страх.
Он выдохнул.
— Ты ещё пожалеешь, Инна. Ты сейчас одна, тебе кажется, что ты сильная. А потом…
— Хватит, — перебила я. — Разговор окончен.
Я нажала «отбой» и почувствовала не пустоту — тишину. Настоящую. Без внутреннего гула.
Вечером мы сидели с родителями на кухне. Мама резала яблоки, папа читал что-то в телефоне, щурясь. Обычный вечер. И в этом была какая-то почти торжественная простота.
— Он звонил? — спросил папа, не поднимая глаз.
— Да.
— Ну и?
— Всё, — сказала я. — Совсем всё.
Папа кивнул.
— Хорошо.
Мама посмотрела на меня внимательно.
— Ты точно не жалеешь?
Я задумалась. Честно. Не для них — для себя.
— Мне больно, — сказала я. — Но я не жалею. Потому что если бы я осталась, мне было бы страшнее. Каждый день.
Мама подошла, обняла меня сзади, положила подбородок мне на плечо.
— Это и есть взрослая жизнь, — тихо сказала она. — Когда выбираешь себя, а не удобство для других.
День, который должен был стать днём свадьбы, наступил неожиданно спокойно. Без истерик. Без надрыва. Я проснулась рано, как обычно, посмотрела в окно — серое небо, голые ветки, редкие машины во дворе.
И ничего не сжалось.
Мы завтракали втроём. Папа шутил про погоду, мама рассказывала какую-то ерунду про соседку. Всё было… нормально. Даже хорошо.
— Знаешь, — сказала я вдруг, — а я сегодня впервые за долгое время не чувствую, что кому-то что-то должна.
Папа усмехнулся:
— Вот это и называется свобода.
После обеда я вышла прогуляться. Просто так. Без цели. Двор был обычный — дети, пакеты из магазина, разговоры. Жизнь шла своим ходом и, как оказалось, вполне обходилась без моих драм.
Телефон в кармане завибрировал. Сообщение. Не от Ромы. От Кати.
«Ну что, как ты?»
Я набрала ответ: «Жива. И, кажется, даже счастлива».
Она тут же прислала: «Я же говорила».
Я улыбнулась и убрала телефон.
Возвращаясь домой, я поймала себя на мысли, что больше не прокручиваю разговоры. Не доказываю ничего в голове. Не ищу, где могла бы быть мягче, удобнее, правильнее.
Я была ровно там, где должна быть.
Вечером, уже лёжа в комнате, я думала о том, как легко перепутать любовь с договором. Как просто согласиться на условия, которые тебе не подходят, лишь бы не остаться одной. И как трудно — но важно — вовремя сказать «нет».
Я не стала сильнее за одну неделю. Не стала умнее, взрослее, холоднее.
Я просто перестала соглашаться на чужие правила.
Конец.