— Ты совсем с ума сошёл, Сергей? Пять миллионов — это не мелочь из кармана, ты вообще себя слышишь?
Он стоял в дверном проёме кухни, не разуваясь, в куртке, будто зашёл на минуту и уже готов был уйти. И от этого было особенно противно: он пришёл не говорить, а требовать.
— Не ори, — сказал он устало, с тем самым раздражением, которое раньше означало: разговор окончен. — Это деньги семьи. Я имею право.
— Семьи? — я даже усмехнулась. — Ты сейчас серьёзно?
Он прошёл к столу, опёрся ладонями о столешницу и наклонился ко мне слишком близко. От него пахло чем-то кислым — не потом, не алкоголем, а именно внутренним раздражением, как будто человек давно гниёт изнутри и уже не скрывает этого.
— Ты ведёшь себя так, будто я у тебя в долг прошу. А я вообще-то твой муж.
— Муж, — повторила я. — Который за моей спиной обещает чужие деньги своей сестре.
Он дёрнул плечом.
— Жанна тут ни при чём. У неё юбилей. Нормальный, человеческий юбилей. А ты сразу в позу.
— В позу? — я почувствовала, как внутри поднимается знакомая горячая волна, от которой обычно хотелось плакать или хлопать дверями. — Ты влез в мои счета. В мои документы. Ты копался в моём ноутбуке, Сергей. Это нормально, по-твоему?
Он отвёл взгляд — и в этом движении было больше признания, чем в любом слове.
— Компьютер был открыт.
— Конечно. А руки у тебя, бедного, сами туда полезли.
На плите тихо закипала кастрюля. Я выключила газ, потому что знала: если сейчас не сделаю что-то простое и механическое, сорвусь окончательно.
— Ты просто завидуешь, — сказал он неожиданно зло. — Ты всегда завидовала Жанне. Она живёт по-настоящему, а ты всё в своих тряпках, коробках, поставках.
Вот тут что-то внутри меня щёлкнуло. Не больно — холодно.
— В этих «тряпках», — медленно сказала я, — денег больше, чем ты заработал за всю свою жизнь. И ты это прекрасно знаешь.
Он усмехнулся — лениво, почти довольный.
— Ну вот. Значит, поделишься. Семья должна помогать семье.
— Ты путаешь семью с банкоматом.
В квартире стало тихо. Батарея щёлкала, из крана капала вода. Март за окном вёл себя нервно: утром снег, днём лужи, вечером резкий холод. В голове было так же — обрывками.
Я вдруг ясно вспомнила, как десять лет назад мы сидели на старом диване в съёмной квартире. Он смеялся и говорил:
— Ну и бизнес ты придумала… Детские комбинезоны. На хлеб разве что.
Тогда было обидно. Сейчас — почти смешно.
— Ты откуда узнал про сумму? — спросила я уже спокойно.
Он не ответил сразу. И эта пауза была хуже любого крика.
— Ты сама всё прячешь от меня, — наконец сказал он. — Что мне остаётся?
— Не лезть туда, куда тебя не звали.
Он резко выпрямился.
— А кто тебя поддерживал всё это время? Кто терпел твои коробки по всей квартире? Твою беготню?
— Ты не терпел. Ты ныл. Каждый день.
Он развернулся и пошёл в спальню. Я не сразу поняла, что происходит, пока не услышала, как открываются шкафы, что-то падает на пол, шуршит.
— Ты что делаешь?! — крикнула я, идя за ним.
— Ищу своё.
Картина была почти сюрреалистичная: мои вещи валялись на полу, коробки перевёрнуты, сумки раскрыты. И впервые за всё время мне стало по-настоящему страшно.
— Остановись, — сказала я. — Немедленно.
Он повернулся ко мне, глаза мутные, злые.
— Скажи, где карта. И всё закончится.
— Ты с ума сошёл? Это мои накопления.
— В браке не бывает личного, — почти заорал он.
И в следующую секунду его рука легла мне на плечо. Сжала. Не больно — унизительно.
— Отпусти, — сказала я.
— Где деньги?
Он тряс меня, как будто я была предметом, который можно вытряхнуть.
— Я вызову полицию.
— Кого ты вызовешь? Ты вообще понимаешь, что делаешь?
Я вырвалась и побежала в ванную. Захлопнула дверь, кое-как провернула щеколду. Пальцы дрожали так, что телефон чуть не выскользнул.
— Открывай! — орал он. — Ты меня позоришь!
— Ты сам себя позоришь.
Я набрала отца.
— Пап… Он требует деньги. Я в ванной. Я боюсь.
— Не выходи. Мы едем.
Я сидела на полу, прижав колени к груди. За дверью он метался, хлопал дверями, потом замолкал. Эти паузы были страшнее криков.
— Ты всё равно мне их отдашь! Я уже пообещал Жанне!
Когда раздался звонок в дверь и голос отца:
— Сергей, открывай немедленно.
Я впервые за вечер смогла вдохнуть.
Дальше всё было как в тумане. Шорохи, голоса, шаги. Лёгкий стук в дверь ванной.
— Танюша, это я.
Я вышла. Квартира выглядела так, будто по ней прошёлся ураган. Мама стояла посреди гостиной и смотрела не на беспорядок — на мою жизнь.
Сергей сидел на диване, опустив голову.
— Собирайся и уходи, — сказал отец.
Сергей поднял на меня глаза.
— Ты ещё пожалеешь.
Дверь за ним захлопнулась не громко — буднично. Как будто он просто вышел в магазин и сейчас вернётся с пакетом молока и своим вечным недовольством. Но внутри у меня что-то оборвалось окончательно и уже без возможности пришить обратно.
Я стояла посреди гостиной, среди раскиданных вещей, и смотрела на это всё как на чужую квартиру. Будто попала не к себе домой, а в плохо знакомую жизнь, в которой когда-то жила по ошибке.
— Таня, — тихо сказала мама, — ты сядь.
Я села. На край дивана, на котором ещё минуту назад сидел Сергей. Подушка была тёплая, и от этого стало особенно мерзко.
— Он тебя трогал? — спросил отец ровно, без эмоций.
— Да.
Я сама удивилась, как спокойно это прозвучало. Будто речь шла не обо мне.
— Тряс. Хватал. Требовал деньги.
Отец кивнул. Без удивления. Как будто внутри давно всё сложил.
— Тогда всё. Это уже не разговоры.
Мама подошла ближе, аккуратно взяла меня за руку.
— Ты правильно сделала, что позвонила. Правильно, что не молчала.
— Я не думала, что он… — я замолчала. — Что он так.
— Такие всегда так, — сказал отец. — Просто не сразу.
Ночь мы почти не спали. Родители остались у меня, будто я снова стала маленькой и мне нужно, чтобы кто-то сидел рядом. Я лежала, смотрела в потолок и прокручивала в голове последние месяцы — мелкие сцены, слова, взгляды, которые раньше казались неважными.
Как он раздражался, когда я задерживалась в магазинах.
Как язвил про мои доходы.
Как вдруг стал интересоваться «на будущее», «на всякий случай», «чтобы понимать».
Утром я увидела на плечах синяки. Чёткие, как отпечатки. И впервые не стала их прикрывать.
— Мы едем в полицию, — сказала я, глядя на себя в зеркало. — Сегодня.
В отделении было душно и пахло дешёвым кофе. Молодой парень в форме слушал внимательно, иногда поднимал глаза.
— Он угрожал?
— Он требовал деньги. Конкретную сумму.
— Поднимал руку?
— Да.
Он что-то записывал, вздыхал, но без скуки.
— Заявление принимаем. Побои зафиксируем.
Когда я вышла оттуда, мне вдруг стало легко. Не радостно — именно легко. Как будто я наконец перестала тащить на себе чужой груз.
Следующим был банк. Я закрыла старый счёт, открыла новый в другом отделении и перевела всё. Без пафоса, без дрожи. Просто сделала.
Сергей начал писать почти сразу.
Ты перегибаешь.
Вернись в норму.
Давай спокойно поговорим.
Я заблокировала номер.
Навсегда.
Адвокат оказалась женщиной с холодными глазами и быстрыми руками.
— Если коротко, — сказала она, пролистывая документы, — он всё сделал сам. Насилие, свидетели, ваши доходы. Хорошая позиция.
— Мне даже немного жаль его, — сказала я и сама удивилась.
— Это нормально. Но суду это неинтересно.
— А квартира?
— Будем считать доли. У вас больше, документы есть.
Я вышла от неё с ощущением, будто мне вернули позвоночник.
Через несколько дней позвонила Жанна.
— Ну здравствуй, Танечка.
— Слушаю.
— Ты решила разрушить мою семью?
Я даже улыбнулась.
— Интересно. Продолжай.
— Сергей в ужасном состоянии. Ты его сломала.
— Он давно был сломан.
— Ты обязана перевести деньги. Он твой муж.
— Уже нет.
— Ты пожалеешь.
— Мне уже всё равно.
Она бросила трубку.
Вечером я сидела на подоконнике с чаем и смотрела во двор. Снег почти сошёл, под ним была тёмная мокрая земля. Город выглядел усталым, но живым.
— Ты справишься? — спросила мама.
— Я столько лет справлялась с ним. С собой как-нибудь договорюсь.
Отец усмехнулся.
— Вот это моя дочь.
Он пришёл поздно. Позвонил несколько раз подряд.
— Открой. Поговорим.
Я смотрела в глазок. Он был какой-то сдутый, маленький.
— Я всё осознал.
— Поздно.
— Я люблю тебя.
— Ты любишь удобство.
— Таня…
— Уходи.
Он постоял ещё немного. Потом развернулся и ушёл.
Я прижалась лбом к двери.
— Прощай.
Через месяц был суд. Через два — решение. Квартира осталась мне. Он забрал свои вещи и обиду.
Жизнь не стала сразу счастливой. Она стала честной. А это, как оказалось, гораздо важнее.
Иногда потеря — это не трагедия.
Иногда это спасение.
Конец.