С Марией. Проза | Рассказы

— Ты серьёзно считаешь, что я должна улыбнуться и сказать: «Конечно, Зоя Павловна, берите мою квартиру, я всё равно тут просто пыль вытираю»? — Лен, ну не так же… — Игорь сидел на табуретке у холодильника и крутил в пальцах крышку от бутылки минералки. — Она сказала грубо, согласен. Но смысл-то не в том, чтобы у тебя отнять. — А в чём смысл? Объясни мне, как взрослой женщине с ипотечной ставкой в голове и коммуналкой в почте. Твоя мать вчера час мне рассказывала, что «квартира должна быть в семье»...

— Ты мне сейчас скажешь, что это за радость в аптечном пакете, или я сама буду выводы делать? — Нина Павловна стояла у кухонного стола и держала тест на беременность двумя пальцами, будто вытащила из раковины дохлую рыбу. — Нашла в твоей сумке. В боковом кармане. Нечаянно, конечно. Как всё в этой квартире. — В моей сумке? — Оля замерла в дверях, ещё в мокрой куртке. — Нина Павловна, вы туда полезли? — Я туда заглянула. Разница огромная. — Разница в том, что заглядывают в окно, а в сумку лезут. Это мои вещи...

— Олег, ты сейчас правда делаешь вид, что не понимаешь? — Катя стояла посреди кухни в пальто, с телефоном в руке и с таким лицом, будто её только что обокрали при свидетелях. — Твоя мать сдала мою квартиру. Чужим людям. За деньги. Без меня. Это как называется? Олег сидел за столом, ковыряя вилкой холодную гречку. — Катюш, не ори с порога. Давай разберёмся спокойно. — Спокойно? Мне звонит девушка и говорит: «Мы уже заехали, где у вас счётчики воды?» В мою однушку, Олег. В квартиру, которую мне бабушка оставила...

— Ты мне сейчас хочешь сказать, что в моем доме живут люди с Авито? — Марина стояла у раковины с ножом для хлеба в руке, и Олег впервые за утро посмотрел на нож с уважением. — Не «с Авито», а нормальная семья, — пробормотал он, размазывая кашу по тарелке. — Мам с ними разговаривала. У них ремонт, ребенок маленький. До ноября поживут. — До ноября? В моем доме? Олег, ты слышишь себя или у тебя в голове опять включилась радиостанция «Валентина Сергеевна всегда права»? — Дом пустовал. Ты летом там была два раза...

— Надя, ну что ты сидишь, как ревизор на складе? — сказала Галина Степановна и пододвинула к себе блюдце с вареньем. — Я тебе по-человечески говорю: у меня в ванной стена цветёт. Не обои, заметь, а стена. Чёрная. Это не пятнышко, это зараза. Ты понимаешь, что я этим дышу? — Понимаю, — Надя поставила кружку на стол так аккуратно, будто кружка была последним, что держало её от скандала. — Только я не понимаю, почему ваша стена внезапно стала моей финансовой обязанностью. — Вот, Игорь, слышишь? — свекровь повернулась к сыну...

— Ты ключи от дома куда дела, Марина? Только не делай лицо, будто не понимаешь, о чём я. Дом теперь семейный, значит, ключи должны лежать здесь, в прихожей, на общем крючке. Марина сняла сапоги у двери и посмотрела на свекровь. Валентина Семёновна сидела на табурете в халате, поверх которого был накинут пуховый платок. На плите кипел чайник, из мусорного ведра торчал чек из «Пятёрочки», а на столе лежали её документы — аккуратно разложенные, как чужая жизнь перед операцией. — Это мои документы, — сказала Марина тихо...

— Ты сегодня подпишешь, Лариса, и мы закончим этот цирк, — Борис положил папку на клеёнку. — Я устал объяснять взрослой женщине простые вещи. — Взрослой женщине? — Лариса стояла в мокрых сапогах, с пакетом картошки и чеком из «Пятёрочки» в зубах. — Это ты про меня или про свою маму, которая опять сидит на моей кухне и изображает нотариуса? — Не хами, — Клавдия Семёновна подняла подбородок. — Тебе дом с участком на голову свалился, а ты королеву строишь. Мы семья, значит решать будем вместе. — Дом мне оставил отец...

— Марина, ты подпишешь или мне нотариуса прямо сюда вести? — Олег стоял у раковины в носках, ел холодную котлету с вилки и смотрел на неё так, будто она уже давно была мебелью: стоит, мешает, но выбросить жалко. — Ты сейчас серьёзно? — Марина поставила на стол кружку. Чай плеснул через край, попал на клеёнку с лимонами. — У меня отец сорок дней назад умер, а ты мне уже нотариуса в кухню тащишь? — Не начинай с траура, — сказал Олег. — Траур у нас был, когда холодильник сгорел, а денег не было. А сейчас вопрос практический...

— Ты подпишешь согласие на продажу дома, Марина, и мы больше не будем друг другу мотать нервы, — сказал Андрей так спокойно, будто предлагал купить хлеба. — Покупатель ждёт до понедельника. Потом уйдёт. Марина стояла у плиты в старой футболке, мешала гречку и смотрела не на мужа, а на его мать. Тамара Ильинична сидела за кухонным столом в норковой шапке, хотя в квартире было плюс двадцать четыре, и держала сумку на коленях, как дипломат с компроматом. Рядом, у окна, стояла Светлана — бывшая жена Андрея...

— Подпиши договор, Марина, и не строй из себя княгиню. Дом всё равно семейный, — сказал Олег и положил на кухонный стол папку так аккуратно, будто не предлагал предательство, а приносил батон к ужину. Марина посмотрела на папку, потом на мужа, потом на его мать, которая сидела у окна в её халате. В её халате. В том самом синем, махровом, подаренном сестрой на пятидесятилетие. — Семейный? — переспросила Марина. — Это дом моей тётки. Она умерла. Я вступила в наследство. Где ты тут увидел семью, Олег? — Вот именно, умерла, — спокойно сказала свекровь Валентина Егоровна...

— Ты распишешься с Пашей снова, Марина, и не делай такое лицо, будто тебе предложили почку продать, — сказала Валентина Максимовна, поставив на стол папку с документами. — Это временно. Для порядка. — Для порядка? — Марина медленно вытерла руки кухонным полотенцем. — Валентина Максимовна, у нас с вашим сыном развод восемь лет как оформлен. Что именно вы хотите привести в порядок — его совесть или мою глупость? Павел стоял у холодильника, мятый, седой у висков, в куртке, которую Марина сама ему покупала ещё до его Светланы...

— Тамара Семёновна, положите папку на место. Руки у вас чистые, я верю, но документы на дом — не салфетки к чаю. — Ой, Света, не начинай с утра свои прокурорские интонации, — свекровь даже не обернулась. Стояла у морозилки, в халате с леопардовыми пятнами, и листала прозрачный файл. — Я просто смотрю. У меня зрение слабое, а тут бумага крупная. — Кадастровый паспорт вы тоже для зрения читаете? — А что, нельзя? Я теперь тут живу. Мне полезно знать, где я живу. Или я у вас как комнатное растение: полили, поставили к батарее и молчи? — Вы живёте временно...