С Марией. Проза | Рассказы

— Ты всерьёз решил меня списать с собственной квартиры, Антон? — сказала я в трубку так ровно, что сама испугалась своей спокойной злости. — Или это у тебя теперь семейный спорт: чужими подписями махать? — Марин, не начинай… — он затянул, как всегда, будто я опять про мусор или носки. — Давай без истерик. — Истерик? — я коротко усмехнулась. — Я нашла доверенность с моей “подписью”. Только я её не ставила. Так что давай без твоих любимых “не начинай”. Началось давно. Сегодня просто всплыло. Тишина в трубке была такая, что я слышала, как у него где-то рядом щёлкает клавиатура...

— Ты что, совсем не соображаешь? Ты уже делишь квартиру, когда отца месяц как похоронили? — Лена даже не повысила голос, но слова ударили так, что Антон непроизвольно отодвинулся от стола. Антон сидел на кухне, разложив на клеёнке документы: свидетельство о смерти, выписки, какие-то распечатки из МФЦ, визитка нотариуса. Между бумагами торчал обломанный карандаш — как нервный тик, оставленный на виду. На плите тихо бурлила кастрюля; окно запотело, по стеклу стекали мутные ручьи дождя — февраль в пригороде умел быть противным и вязким, как чужая обида...

Деньги лежали не на полке и не в тумбочке — они жили у Марины в голове. Аккуратно разложенные по месяцам, по надеждам, по «ещё чуть-чуть и можно выдохнуть». Она знала эту сумму наизусть, до последней цифры. Не потому что жадная, а потому что выстраданная. Каждый перевод — как маленькое «я выдержала». Каждый месяц — как ещё один шаг из бесконечной бытовухи куда-то дальше, где не нужно вставать по будильнику и улыбаться людям, которые тебе никто. Три года. Не «примерно», не «где-то так». Ровно три...

— Ты вообще в своём уме? — Сергей даже рубашку из шкафа не вытащил до конца, так и застыл, как будто его выключили на середине движения. — Ты матери сказала: “Готовьте сами”? Ксения не обернулась. Стояла у раковины, в одной руке губка, в другой — размокший ломоть хлеба, который она зачем-то пыталась спасти, хотя спасать там уже было нечего. Вода шла тонкой струйкой, как нервный шёпот. — А что мне ей надо было сказать? — голос у неё был спокойный, почти ленивый, и от этого звучал ещё злее. — “Проходите,...

— Ты нормальный вообще? Ты предлагаешь мне продать бабушкину квартиру ради долгов твоего брата — и ещё называешь это «помощью семье»? — Алина говорила тихо, но так, что у Игоря дёрнулась щека. Игорь стоял посреди кухни, как человек, которого случайно забыли выключить. Взгляд — в линолеум, руки — в карманы, плечи — в позе «мне бы пережить этот вечер без осложнений». — Алина, не начинай, — пробормотал он. — Ну не так всё… — А как? — она резко поставила чашку на стол, и чай плеснул на блюдце. — Ты сейчас скажешь: «Мы же вместе», «мы же муж и жена», «маме тяжело», «Сашке надо помочь»...

— Ты в своём уме вообще?! Ты привёз их в нашу квартиру и даже не спросил меня! — Аня, не начинай… — Андрей говорил тихо, но в этом «тихо» было больше трусости, чем мира. — Им некуда. Просто… переживём пару дней. — Мы переживём? — она усмехнулась так, будто проглотила металлическую стружку. — Ты решил, что я тут в роли мебели? Поставил — и стоит. Удобно. Аня стояла в коридоре босиком, на холодной плитке, и ощущала себя не хозяйкой, а лишней деталью в собственной жизни. Вокруг — чужие чемоданы, чужая куртка на её крючке, чужие тапки на её коврике...

— Ты опять врёшь мне, Артём. Только не делай вид, что не понял, о чём я, — Дарья даже куртку не сняла, как вошла на кухню и хлопнула ладонью по столешнице. — Сядь. Сейчас. Артём замер у чайника, будто его застали за чужим делом. На улице был февраль, мокрый снег лупил по стеклу, батареи шипели, как усталые змеи, и кухня пахла влажными перчатками, которые Дарья кинула на батарею сушиться. — Даш, ты с порога… Что случилось? — он потянулся к кружке, сделал вид, что ищет ложку. — У меня голова кругом после дороги...

— Ты охренел? — Зоя сказала это так, будто словом ударила по столу. — «Столик заказал», «восемь вечера», «не опаздывай». Ты вообще в курсе, что это я себе столик заказала? На свои деньги. На свои нервы. На свою жизнь. — Зой, ты чего с порога? — Артём стоял в коридоре, уже в куртке, будто готовый к празднику. Улыбка натянутая, как резинка на старых трусах. — Я хотел как лучше. Тебе же нравится туда. — Мне нравится, когда мужчина платит за свои «как лучше». А не когда он играет в взрослого, а счёт подсовывает мне...

— Ты совсем перестал бояться, Гриша? Это что сейчас было — «перевёл маме»? Не «занял», не «помог», а перевёл?! Он стоял в коридоре, ещё в куртке, с ключами в руке, и делал вид, что я ору просто потому, что у меня такой характер. Будто я с утра проснулась с задачей испортить ему вечер. Будто не он месяцами твердил «копим», «держимся», «ещё чуть-чуть — и вздохнём». Анжела Викторовна сидела в комнате, как на троне, прижав телефон к груди. Не плакала, не изображала слабость — у неё слабость была только на словах...

— Ты совсем уже офигел, Гоша? Ты в курсе, что это мой дом, да? Или тебе мама сказала, что теперь он “наш общий”, и ты поверил, как мальчик? — Алиса, не начинай… — Георгий говорил тихо, но так, будто уже устал ещё до того, как разговор начался. — Ты всё перекручиваешь. — Я перекручиваю? — она коротко хохотнула, без веселья. — Давай тогда ты мне “не перекручивая” повторишь, что вчера на веранде было. Слова в слова. Про доверенность, про “перепишем тихо”, про “она и не заметит”. Это тоже я придумала? Георгий стоял в прихожей, в пуховике, с мокрым капюшоном...

Анастасия заметила это не в момент, когда муж в очередной раз не вынес мусор и не в момент, когда в холодильнике опять оказалось пусто, хотя вчера она перевела «на продукты». Она увидела это сухими цифрами — ровными строчками банковской выписки, где у каждой операции был получатель, сумма и дата. И всё стало слишком ясно, слишком быстро, будто кто-то резко включил свет в комнате, где ты годами привык жить в полумраке. Она сидела в своём кабинете над второй точкой — маленькое помещение с узким окном во двор, стол, ноутбук, стопка накладных и вечный запах кофе, который въелся даже в стены...

— Да, я выставила вашего мальчика. И нет, он не вернётся. Он не «пострадал» — он просто лишился своей кормушки. Алина произнесла это в трубку так спокойно, что сама удивилась: голос не дрогнул, дыхание ровное. А ведь на другом конце была Зинаида Аркадьевна — женщина, которая умела одним «алло» превращать чужую кухню в зал суда. — Ты… ты что себе позволяешь? — свекровь аж захлебнулась воздухом. — Ты вообще соображаешь, что говоришь?! Это мой сын! — Вот именно. Ваш. Забирайте обратно комплектом: сын,...