— Сделай потише. Невозможно уже, — сказала Ольга, не повышая голоса, но так, что в комнате стало ощутимо холоднее.
— Ты вообще соображаешь, что говоришь? — Сергей даже не обернулся. — Мама смотрит. Ей важно.
— Мне тоже важно. Это мой дом, если ты вдруг забыл.
— Да что ты начинаешь, а? — он резко повернулся. — Не можешь просто выйти? На кухню, в спальню — куда угодно. Не мешай.
Ольга несколько секунд стояла молча. Телевизор гремел так, будто в гостиной шло не вечернее мыло, а прямая трансляция конца света. Валентина Петровна сидела на диване, выпрямив спину, сложив руки на пледе, и смотрела в экран с выражением человека, которому весь мир должен — и прямо сейчас.
— Телевизор сделай громче! — рявкнул Сергей. — Мама смотрит сериал!
Это было сказано не ей — это было против неё.
Ольга подошла к розетке и выдернула шнур.
Экран погас. Воздух в комнате будто схлопнулся.
— Ты что творишь?! — Сергей вскочил. — Ты с ума сошла?!
— Я выключила телевизор, — спокойно сказала она. — В своей квартире.
— Ты вообще понимаешь, что у мамы сейчас… — он осёкся, но продолжил уже визгливо. — Ей нельзя нервничать!
Валентина Петровна медленно повернула голову.
— Серёжа, — протянула она укоризненно, — я же говорила… Ей всё равно. Она просто меня выживает.
Ольга усмехнулась — коротко, сухо.
— Отлично. Значит, начнём честно. Потому что вы меня выжили первой.
Вот с этого всё и началось. Хотя если быть совсем честной — началось гораздо раньше. Просто сегодня, в конце ноября, это наконец стало видно невооружённым глазом.
Валентина Петровна переехала к ним «временно». Это слово Сергей произнёс с таким выражением, будто оно было заклинанием: сказал — и всё само рассосётся.
— Ну куда ей одной? — говорил он тогда, в начале ноября, стягивая куртку. — Нога подвернулась, ходить толком не может. Пару недель поживёт у нас, оклемается — и домой.
Ольга молча кивнула. Она уже тогда чувствовала, как что-то неприятно тянет под рёбрами, но решила не нагнетать. Подумаешь, пара недель. Они взрослые люди, справятся.
Квартира была её. Куплена задолго до брака, выплаченная, обжитая. Здесь каждая полка стояла там, где она хотела. И именно поэтому Ольга не ожидала, как быстро её начнут аккуратно, но настойчиво подвинуть.
Первые дни Валентина Петровна была тише воды. Благодарила, вздыхала, говорила:
— Оленька, ты золотце… Я ненадолго, ты не переживай.
Ольга носила чай, грела еду, подкладывала подушки. Сергей суетился, целовал мать в лоб, бросал на жену взгляды с немым посылом: потерпи.
Потом «спасибо» исчезло. Зато появился пульт.
Телевизор стал фоном их жизни. Он включался утром — и выключался, только когда все уже лежали по кроватям. Громкость росла день ото дня.
— Убавь чуть-чуть, — просила Ольга.
— Мне так не слышно, — отрезала Валентина Петровна. — Я не девочка.
Сергей разводил руками:
— Ну ты же видишь, у неё слух уже не тот.
Ольга видела. Ещё она видела, как гостиная перестаёт быть общей.
— Оленька, ты не так моешь пол.
— Оленька, ты не то купила.
— Оленька, Серёжа это не ест.
Слово «Оленька» звучало как гвоздь, аккуратно вбиваемый в стену. Один. Потом второй. Потом целый ряд.
Однажды Ольга вернулась с работы уставшая, промокшая, с пакетом продуктов.
— Ты зачем взяла это молоко? — тут же спросили с дивана. — Я же говорила, другое.
— Я взяла то, которое мы обычно пьём, — спокойно ответила Ольга.
— Мы — это кто? — вмешался Сергей, не поднимая глаз от телефона. — Маме это нельзя.
Вот тогда внутри что-то неприятно щёлкнуло.
К середине ноября Ольга почти не заходила в гостиную. Там всегда сидели они. Она ела на кухне, работала в спальне, разговаривала сама с собой в ванной.
— Ты отдалилась, — как-то сказал Сергей. — Всё время какая-то напряжённая.
— Потому что я здесь лишняя, — ответила она.
— Не выдумывай.
А потом был тот вечер. Зарядка. Сериал. Его голос:
— Выйди. Маме мешаешь.
Не «пожалуйста». Не «на минутку». Просто — выйди.
И вот теперь — тишина, чёрный экран и три человека в одной комнате, где больше нельзя делать вид, что всё нормально.
— Ты переходишь все рамки, — процедил Сергей. — Я не ожидал от тебя такого.
— А я — ожидала, — сказала Ольга. — Именно этого. Просто не думала, что так быстро.
Валентина Петровна тяжело вздохнула.
— Серёжа, я же говорила… Женщина без уважения — это беда.
Ольга посмотрела на неё внимательно. Без злости. Почти с интересом.
— А вы, Валентина Петровна, никогда не думали, что уважение — это не функция возраста? Его не приносят с паспортом.
— Да как ты смеешь! — взвилась та.
— Смею. Потому что это мой дом. И потому что я больше не собираюсь выходить из комнат по команде.
Сергей шагнул к ней.
— Ты сейчас наговоришь лишнего.
— Нет, — спокойно ответила Ольга. — Я как раз наконец говорю по делу.
Она развернулась и ушла в спальню, закрыв дверь. Сердце колотилось, но внутри было удивительно ясно. Будто она наконец включила свет.
Ночью Ольга почти не спала. Не потому что переживала — наоборот, внутри было подозрительно тихо. Такое бывает перед важным разговором или перед тем, как решаешься на поступок, который давно зрел, но всё откладывался «на потом». Тишина в голове была ровная, без истерики, без жалости к себе. Даже телевизор за стеной, который то стихал, то снова начинал бубнить, не раздражал. Он просто подтверждал: ничего не изменилось. Значит, менять придётся ей.
Утром она встала раньше обычного. Ноябрь был уже не просто серым — он был мокрым, липким, с этим мерзким полуснегом, который не радует глаз и не даёт ощущения зимы. Ольга сварила кофе, села у окна и долго смотрела, как дворник лениво сгребает грязную кашу с тротуара. Всё было до странного буднично. И это радовало.
Сергей вышел из спальни ближе к восьми. Помятый, с недовольным лицом человека, который уверен, что мир ему что-то должен.
— Ты вчера перегнула, — сказал он, даже не поздоровавшись. — Мама всю ночь переживала.
— А ты? — спросила Ольга, не оборачиваясь.
— Что — я?
— Ты переживал?
Он замялся.
— Я устал, Оль. У меня и так работы выше крыши, а ты устраиваешь цирк.
Она медленно повернулась к нему.
— Хорошо. Тогда давай без эмоций. Я устала жить в режиме «не мешай». Я устала, что в моей квартире меня просят выйти, убавить, потерпеть. И главное — я устала, что ты считаешь это нормальным.
— Потому что это временно! — вспылил он. — Ты всё время драматизируешь!
— Временно — это когда есть дата окончания. А у вас её нет.
В этот момент из гостиной раздался кашляющий звук — Валентина Петровна явно давала понять, что разговор идёт при ней, и это неприлично.
— Серёжа, — донеслось с дивана, — не трать на это нервы. Я же говорила, с ней невозможно договориться.
Ольга усмехнулась.
— Вот видишь, — сказала она Сергею. — Ты даже не заметил, как выбор уже сделан. Просто не мной.
Он раздражённо махнул рукой:
— Да хватит. Давай вечером нормально поговорим. Все успокоятся, и всё утрясётся.
— Нет, — спокойно сказала Ольга. — Не вечером.
Он нахмурился.
— А когда?
— Сейчас.
Она встала, прошла в спальню и через минуту вернулась с папкой документов. Положила её на стол.
— Я долго терпела. Правда. Но я больше не собираюсь делить свой дом с людьми, которые меня в нём не видят.
Сергей уставился на папку, потом на неё.
— Ты что, серьёзно?
— Абсолютно.
— Ты выгоняешь меня?
— Я предлагаю тебе собрать вещи и переехать туда, где ты чувствуешь себя хозяином. К маме.
Из гостиной тут же послышалось возмущённое:
— Что значит — переехать?!
Валентина Петровна появилась в проёме, опираясь на костыли, с лицом оскорблённой королевы.
— Ты что себе позволяешь?! — почти выкрикнула она. — Это семья! Так не поступают!
Ольга посмотрела на неё внимательно, без прежнего напряжения.
— Семья — это когда считаются друг с другом. А не когда один терпит, а двое делают вид, что так и надо.
— Серёжа! — повернулась та к сыну. — Ты слышишь, что она говорит?!
Он стоял между ними, растерянный, злой и одновременно испуганный.
— Оля, ты не можешь решать всё одна.
— Могу, — ответила она. — Квартира моя. Я молчала слишком долго, чтобы теперь продолжать ради вашего удобства.
— Да ты просто ревнуешь! — вспылила Валентина Петровна. — К родной матери!
— Нет, — спокойно сказала Ольга. — Я просто не хочу быть третьей лишней в собственном доме.
Разговор больше не клеился. Он рассыпался на крики, упрёки, попытки надавить на жалость. Ольга слушала — и не чувствовала ничего. Ни вины, ни желания оправдываться.
Через час чемодан стоял в прихожей. Сергей метался по квартире, собирая вещи, бурча что-то себе под нос. Валентина Петровна всхлипывала, периодически бросая в сторону Ольги фразы про неблагодарность и женскую хитрость.
— Ты ещё пожалеешь, — сказала она напоследок. — Останешься одна.
Ольга спокойно кивнула.
— Лучше одной, чем так.
Такси приехало быстро. Сергей стоял у двери, явно надеясь, что в последний момент она передумает.
— Оль… — начал он.
— Ключи, — коротко сказала она.
Он положил их на тумбочку. Щелчок замка прозвучал громче любого скандала.
Первые дни были странными. Тихими до звона в ушах. Ольга ловила себя на том, что прислушивается — не включился ли телевизор, не раздаётся ли чей-то голос. Потом поняла: тишина ей нравится.
Сергей писал. Длинно, сбивчиво, с извинениями и обещаниями. Потом злился. Потом снова писал.
Она не отвечала.
Через две недели пришло сообщение от юриста — аккуратное, официальное. Развод без делёжки имущества. Всё просто.
В ЗАГСе они сидели рядом, как незнакомые люди. Сергей выглядел усталым, постаревшим.
— Я понял, — сказал он на выходе. — Правда понял.
— Хорошо, — ответила Ольга. — Но это знание тебе больше пригодится не со мной.
Она вышла на улицу. Ноябрь дышал холодом, но впервые за долгое время ей было легко.
Дома она включила музыку. Громко. Не спрашивая разрешения.
Конец.