Морозный воздух обжег лицо, но это было приятно. Я вышла из подъезда, глубоко вдохнула и почувствовала запах снега и услышала колокольный звон. В храме закончилась служба. Собиралась идти к автобусной остановке, когда услышала знакомый голос:
— Верочка! Владимировна! Подожди-ка!
Из-за угла вышла соседка снизу, Анна, в теплом пуховике, шапке и с целой охапкой пустых бутылей.
— Здравствуй, Анна! С Крещением тебя.
— И тебя, родная! А я вот собралась за водой в храм. Машина сейчас прогреется, в сарай ходила за тарой. Поехали со мной? Вода сегодня целебная, и для души полезно. А потом можем и на кладбище к нашим…
Я колебалась секунду. Плана идти в храм не было, только на кладбище . Но мысль о поездке «за водой» — такая простая, бытовая, народная — вдруг показалась нужным, связующим звеном. Ритуал. Действие, не обремененное тяжелыми мыслями.
— Знаешь, поеду. Спасибо, что позвала. Только у меня тары нет.
— А это что? — показала на пластиковые пятилитровые баклажки, которые складывала в багажник.
Дорога в храм была недолгой. Анна болтала о детях, о внуках, о ремонте в поликлинике, о ценах на рынке. Простой, житейский поток слов успокаивал. Я смотрела в окно на проплывающие заснеженные улицы и думала: «Вот она, жизнь. Простая. Не про «я построил», а про «мы сходили за водой». Может, в этом и есть секрет?»
У храма уже толпился народ. Бодрая суета, смех, звонкое позвякивание бутылок. Вера взяла свою баклажку, которую Анна ей любезно предоставила. Очередь двигалась быстро. Когда она набрала ледяной, кристально чистой воды, почувствовала странный трепет. Не столько религиозное чувство, а ощущение причастности к чему-то большому, вечному и простому одновременно. «Освяти и мою жизнь, Господи, — прошептала она про себя. — Дай ясности. Дай сил. И… дай любви, если ей еще есть место».
Потом мы решили зайти в храм, поставить свечи родителям за упокой, детям, внукам за здравие, помолиться за свою жизнь.
Рядом с храмом открылись небольшие магазинчики. Цветы, продукты…
Купили с соседкой конфет, печенья, цветов. Сегодня много людей сидело у храма. Угостили всех.
Потом на кладбище.
Городское кладбище было тихим и белым. Снег лежал пухлым, нетронутым одеялом. Я нашла знакомую оградку под старой елью. Могила выделялась на фоне других. Любящий зять расстарался. Он заказал красивый дорогой мраморный памятник с изображением тестя и тещи. Они как живые… Владимир нежно обнимает супругу, а она склонила голову ему на плечо. Оба улыбаются. Счастливые! Ограда кованая, вазоны по углам, много цветов. Они расцветают с ранней весны и радуют глаз до поздней осени. На памятнике - «Владимир и Валентина Соколовы. Любим. Помним. Скорбим».
Сугробы на могилах были глубокими. Мы, не жалея сил, принялись расчищать их лопатой, которую Аня взяла с собой, по очереди. Физическая работа, морозный румянец, ровное дыхание — все это вытесняло тревогу, оставляя только тихую, светлую печаль.
Расчистив, установила две красные свечи в стеклянных стаканчиках, положила привезенные веточки хвои и цветы, конфеты и печенье в пакете. Встала на колени, не обращая внимания на холодный снег.
— Мама, папа… Здравствуйте. Я тут… немного заблудилась. В своей же жизни, — голос в тишине кладбища звучал негромко и доверчиво. — Вы бы его точно поняли, пап. Ты же тоже был упрямым, своим в доску. Но маму-то ты слушался. Вернее, не слушался, а считался с ней. Вы были командой. А у меня… команда разбилась. И я стала ненужным игроком, которого держат на скамейке запасных, на всякий случай. Мне так одиноко стало. И обидно. Вы бы мне что сказали? Наверное: «Дочка, разберись. Не спеши. Без войны. Без разрушения. Сердцем».
Я помолчала, слушая шелест еловых ветвей.
— Обещаю, очень постараюсь, — выдохнула наконец. — Но если не получится… простите меня. Я больше не могу жить в тени. Даже если это тень хорошего, надежного человека.
Свечи горели ровными, яркими точками. И в душе, глядя на них, что-то укладывалось на свои места, застывало, как вода в банке. Невозможность возврата к прошлому стала очевидной, как надпись на камне. Я не могла вернуться в роль «Миронихи». Я выросла из нее, как когда-то выросла из школьной формы. Теперь нужно было либо сшить новый наряд вместе, либо… ходить в своем.
Обратно мы ехали через центр города, где на площади развернулась небольшая крещенская ярмарка. Пахло сбитнем, жареными пирожками, копченостями. Мы недолго ходили по рядам с Анной, быстро купили нужных продуктов, уже хотели идти к машине, но взгляд упал на рыбный ряд. И там, на льду, лежали огромные амуры, серебристые и толстобокие.
Сердце екнуло. Отец обожал рыбачить, а амура считал самой почтенной, «праздничной» рыбой. «Настоящий хозяин воды», — говаривал он. Без раздумий купила одного, самого крупного. «Запеку, — подумала, уже чувствуя во рту вкус того-самого, папиного рецепта с лимоном и укропом. — Для себя. В память. В честь нового этапа».
Неся тяжелую рыбину в пакете, чувствовала себя не странно, а уверенно. Это был мой выбор, мое желание, моя память.
Возле подъезда забрала свои пакеты из багажника, предложила деньги за бензин, соседка почти обиделась. Пришлось извиняться. Ничего! Я рыбкой рассчитаюсь и ухой. Решила сегодня устроить себе рыбный день.
Вернувшись в квартиру, первым делом поставила амура в раковину, а баклажку со святой водой — в центр стола. Потом, набравшись смелости, позвонила Кате.
— Мам! Наконец-то! Как ты?
— Спокойная, дочка. Была у дедушки с бабушкой. Свечки им поставила. В храм с соседкой заезжали, воды святой набрали, свечки всем поставила, помолилась.
— Папа звонил?
— Нет. А что?
Катя вздохнула на том конце провода, но в ее голосе слышалась обнадеживающая улыбка.
— Он… он в странном состоянии. После вчерашней паники сегодня включил какую-то тихую, мозговую работу. Звонил по видео, говорит: «Кать, объясни, как женщина. Что я делаю не так? Она ведь не просто так уехала. Вера не из таких». И знаешь, мам, он не оправдывался. Он спрашивал. Слушал. Я говорила про его «я», про его родителей, про то, что ты чувствуешь себя невидимкой. Он морщился, переспрашивал: «Неужели так сильно?», «А разве я не…». Он не защищался. Он анализировал, как сказал сам. «Аудит ваших отношений должен провести», — так и выразился.
У меня перехватило дыхание. Это было неожиданно. Я готовилась к гневу, к отрицанию, к молчаливой обиде. Но не к тихому аудиту.
— И… что дальше? — с трудом выдавила слова.
— Дальше он сказал: «Надо думать. Серьезно думать». И ушел к себе в кабинет. Мам, он не злится. Он… озадачен. И, по-моему, напуган. По-настоящему. Ты его тронула. До самого сердца. А потом поговорил с внучками, с зятем. С Сашей они секретничали. Мне не удалось узнать о чем. Мужские тайны! Мам, он любит тебя. Очень! Как раньше...как всегда!
Слезы навернулись на глаза. Не от жалости, а от облегчения. Значит, не все потеряно. Значит, тот человек, который когда-то смущенно извинялся за лужу, все еще там, под слоями «хозяина» и «добытчика». Мой, любимый Мирон, мишка косолапый, жив!
— Спасибо, что сказала, солнышко.
— Ты когда вернешься?
— Завтра. Мне нужно еще одну ночь здесь побыть. Чтобы закончить этот разговор с собой. И приготовить тот самый, главный разговор с ним.
— Он будет ждать. Обещал не звонить, пока ты не позвонишь первой. Сказал: «Ей сейчас важно пространство. Уважать надо». — Катя чуть помолчала. — Видишь, он уже новые слова учит.
Повесив трубку, я села на диван. В голове звучали слова дочери: «Аудит». «Уважать надо». Это были ростки. Хрупкие, но живые.
Посмотрела на банку со святой водой, на пакет с рыбой в кухне, на снег за окном. Завтра поеду домой. Не с готовыми ответами, а с готовностью их искать. Не с войной, а с переговорами. И с пониманием, что какой бы ни был исход — ятеперь знаю дорогу назад. Сюда. К себе. В тишину, наполненную смыслом, в запах хвои и горящих свечей, в память о любви, которая не требует, чтобы ты исчез, а позволяет тебе просто быть.
А сегодня…сегодня уха и запеченый амур.