Тот вторник начинался как сотни других — с утреннего кофе, быстрых сборов и потока мыслей о рабочих делах. Я не могла знать, что к вечеру моя жизнь перевернется, и мир, в котором я жила последние три года, окажется тщательно выстроенной декорацией, за которой скрывалась совсем другая пьеса.
Мигрень настигла меня во второй половине дня — резкая, пульсирующая боль, от которой темнело в глазах. Начальник отпустил меня пораньше, и я вернулась домой на два часа раньше обычного. Машина Андрея стояла у подъезда. Значит, заехал на обед. Я бесшумно открыла дверь, мечтая только о прохладном душе и тишине.
Тишины не было.
Из кухни доносились приглушенные голоса. В прихожей висел густой, приторно-сладкий цветочный аромат — парфюм Тамары Игоревны, свекрови. Моя рука уже тянулась к звонку домофона, чтобы предупредить о своем приходе, но тут я услышала свое имя.
— Людочка, не волнуйся, — голос Тамары Игоревны звучал заговорщически, почти интимно. Я различила звон чашки о блюдце. — Всё идет по плану. Как швейцарские часы. Эта карьеристка моему Андрюше не пара. Ему нужна настоящая женщина — мягкая, домашняя. Такая, как твоя Леночка. А эту мы выживем отсюда. Обязательно выживем.
Я замерла.
Сердце ударило так сильно, что, казалось, эхо разнеслось по всей квартире. Рука, сжимавшая ключи, напряглась до боли. Я прислушалась, боясь пропустить хоть слово.
— Процесс уже пошел, — продолжала свекровь, явно наслаждаясь своим рассказом. — Вчера гладила ему рубашку, пока они на работе были. Купила в переходе дешевую помаду, ярко-розовую такую, вульгарную. Мазнула по воротнику. Андрюша заметил, конечно. Весь вечер на нее косился, ходил как на иголках. А она ничего не понимает, думает, муж просто устал. Пусть поревнует, пусть нервы ей помотает. А там и до первого скандала недалеко. А уж я подолью маслица в огонь.
Кровь отхлынула от лица, а потом ударила в виски с удвоенной силой.
Та помада. Вчерашний вечер. Андрей действительно устроил мне допрос — спрашивал, не слишком ли тепло я общаюсь с новым начальником отдела, не замечала ли я, как он на меня смотрит. Я тогда списала все на его усталость, даже пошутила, что ревность ему к лицу. А это была диверсия. Холодная. Расчетливая. Методичная.
Первым порывом было ворваться на кухню и высказать все, что я о ней думаю. Вылить на эту женщину весь гнев, всю обиду, все три года притворства и натянутых улыбок. Но я сдержалась. Интуиция подсказывала: если я сейчас закачу истерику, она вывернет ситуацию наизнанку. Скажет, что я всё придумала, что у меня от таблеток галлюцинации начались, что я вообще неуравновешенная и агрессивная. А Андрей сейчас "накручен" ее стараниями — он может не поверить.
Я медленно, стараясь не скрипнуть половицей, отступила в ванную. Включила воду. Посмотрела на свое отражение: уставшая женщина с темными кругами под глазами, растрепанными волосами и бледным лицом.
"Нет, Тамара Игоревна, — подумала я, глядя себе в глаза. — Из своего дома я никуда не уйду. Никуда и никогда."
Я умылась ледяной водой, приводя мысли в порядок. Если вы хотите войну — вы ее получите. Но я буду действовать умно. Очень умно.
* * *
Через пять минут я вышла из ванной, громко шаркая тапочками по паркету.
— Ой, Катенька! — свекровь сидела за столом с невиннейшим выражением лица, словно только что обсуждала погоду, а не план разрушения моего брака. — А мы тут с Андрюшей чаек попиваем. Присоединяйся!
Андрей сидел напротив, хмурый и задумчивый. Я улыбнулась ему, потом свекрови — легкой, светской улыбкой.
— Голова раскалывается, — я прикрыла глаза рукой. — Тамара Игоревна, как хорошо, что вы зашли. Жаль, не могу составить вам компанию. Пойду прилягу.
Следующий месяц я жила в режиме постоянной мобилизации. Мне нужны были доказательства — не эмоции, не слова, а неопровержимые факты. Такие, которые нельзя оспорить, объяснить совпадением или списать на мою паранойю.
Я вспомнила про видеоняню, которую нам подарили друзья "на будущее" — компактную камеру, транслирующую изображение на телефон. Поставила ее на стеллаж в прихожей, между книгами и фотографиями в рамках. Она не бросалась в глаза, но охватывала коридор, вешалку и часть гостиной. На кухне я стала регулярно "забывать" старый планшет на зарядке — предварительно включив приложение диктофона. В собственной квартире я имела полное право следить за сохранностью имущества.
Доказательства копились с пугающей скоростью.
Аудиозапись, где свекровь жалуется Андрею по телефону: "Она назвала меня старой вешалкой, представляешь? Я чуть в обморок не упала от такой грубости!" Хотя в тот день меня вообще не было дома — я была в командировке.
Видео с камеры: она выливает мой свежий борщ в унитаз, наливает в кастрюлю воды из-под крана и высыпает туда полстакана соли. Вечером Андрей отодвигает тарелку: "Кать, это невозможно есть. Что с тобой происходит? Ты совсем готовить разучилась?"
Видео, где она прячет папку с важными договорами Андрея за шкаф. Муж в панике перерывает всю квартиру, обвиняя меня в беспорядке: "У нас что, документы теперь сами по себе гуляют? Я же тебя просил навести порядок!"
Самым сложным было молчать. Видеть, как муж постепенно отдаляется, как между нами растет невидимая, но ощутимая стена недоверия и непонимания.
— Ты стала какой-то нервной, — говорил он однажды вечером, глядя в телевизор, а не на меня. — Мама права, тебе работа важнее семьи. Раньше ты другой была.
— Мама права? — я стискивала зубы, чтобы не сорваться. — Конечно, Андрей. Твоя мама всегда права.
Когда электронная папка с видео и аудио стала достаточно увесистой, я поняла: пора действовать. Но мне нужен был союзник. Кто-то, кому Андрей доверяет безоговорочно.
* * *
Борис Николаевич, отец Андрея, развелся с Тамарой Игоревной двадцать лет назад. Они почти не общались — только по необходимости, через сына. Я позвонила ему.
Мы встретились в небольшой кофейне на окраине города. Когда я показала ему несколько видеофрагментов на планшете, он снял очки и долго протирал их носовым платком, не глядя на меня.
— Катя... — наконец произнес он хрипло. — Я должен был предупредить тебя. Когда вы с Андреем начали встречаться, я должен был. Она делала ровно то же самое с моим вторым браком. С Ириной. Я был молод, верил маме, думал, что она лучше знает, кто мне подходит. Когда я наконец прозрел, было уже поздно. Ирина ушла. Я не хочу, чтобы Андрей повторил мою судьбу.
— Что нам делать? — я обхватила чашку обеими руками, согреваясь. — Если я просто покажу Андрею видео, она скажет, что это монтаж, что я подделала записи, что я хочу настроить его против родной матери.
— Нужна очная ставка, — задумчиво произнес Борис Николаевич. — Я приведу человека, который поможет расставить все точки над "i". Мою нынешнюю спутницу жизни. Надежду Петровну.
Чашка чуть не выскользнула у меня из рук.
— Надежду Петровну? Мать моего первого мужа?
— Мир тесен, Катя, — улыбнулся он впервые за весь разговор. — Она прекрасная женщина. И она знает тебя с самой лучшей стороны. Ее слово для Андрея будет весомым.
* * *
В ту субботу я накрыла стол — белая скатерть, лучший сервиз, пирог с яблоками. Тамара Игоревна сидела во главе стола, сияя как начищенный самовар. Она явно предвкушала очередную нашу размолвку, которую уже запланировала на сегодняшний вечер.
Звонок в дверь разрезал напряженную тишину.
— Кого это принесло? — недовольно поморщилась свекровь. — Катя, ты кого-то пригласила, даже не предупредив?
— Гости, — коротко ответила я, вставая из-за стола.
Когда в комнату вошли Борис Николаевич и Надежда Петровна, Тамара Игоревна застыла с вилкой у самого рта. Румянец сошел с ее лица, уступив место мертвенной бледности.
— Боря? — ее голос дал предательскую трещину. — И... эта женщина? Что вы здесь делаете?
— Папа? — Андрей растерянно переводил взгляд с отца на мать, пытаясь понять, что происходит. — Надежда Петровна, здравствуйте... Я не понимаю...
— Садись, сынок, — жестко сказал Борис Николаевич. — Разговор будет долгим и неприятным. Но необходимым.
— Я не намерена сидеть за одним столом с этой особой! — Тамара Игоревна резко поднялась, опрокинув стул. — Уходим, Андрей! Немедленно!
— Сядьте, Тамара Игоревна, — мой голос прозвучал так твердо и холодно, что она невольно опустилась обратно. — Никто никуда не уйдет, пока мы не посмотрим видеозаписи с домашней камеры наблюдения. Я думаю, они будут для всех весьма познавательны.
Я развернула ноутбук к центру стола и нажала "Play".
На экране крупным планом — Тамара Игоревна достает из сумочки ярко-розовую помаду, оглядывается, подходит к вешалке, где висит куртка Андрея, и тщательно мажет воротник. Потом прячет помаду обратно и негромко хихикает, довольная собой.
Следом пошла аудиозапись — ее разговор с подругой: "Я все сделаю, чтобы они развелись. План надежный, как швейцарские часы..."
В комнате повисла оглушительная тишина. Андрей смотрел на экран, не мигая, словно не веря своим глазам.
— Мам? — наконец выдавил он. — Это что? Ты... ты специально? Все это время?
— Это подделка! — закричала она, вскакивая. — Она все подстроила! Монтаж! Андрюша, ты веришь ей больше, чем родной матери?
— Хватит, Тома, — тяжело вздохнул Борис Николаевич. — Хватит врать. Ты делала это со мной. Ты делала это с Ириной. Я больше не позволю тебе ломать жизнь нашему сыну.
— Да ты меня терпеть не мог! — выплюнула она. — Никогда ты меня не любил!
Надежда Петровна, которая всё это время молча следила за сценой, наконец не выдержала:
— Тамара Игоревна, посмотрите на Катю. Она была женой моего сына. Наш брак не сложился, мы расстались, но остались людьми. Я знаю ее уже десять лет. Она никогда не плела интриг, не манипулировала, не лгала. А вот ваши методы мне очень хорошо знакомы — по рассказам Бориса.
Тамара Игоревна смотрела на них взглядом загнанного зверя. Все маски слетели. Оборона рухнула. Она закрыла лицо руками и разрыдалась — некрасиво, навзрыд, как плачут дети.
— Да! — кричала она сквозь слезы. — Да! Я хотела, чтобы они развелись! Потому что она его у меня заберет! И я останусь совсем одна! Совсем! Понимаете?
Истерика постепенно перешла в исповедь. Сквозь всхлипы и обрывки фраз выяснилось: сорок лет назад ее собственная свекровь точно так же расстроила ее помолвку с любимым человеком, настроив его против нее. И тогда молодая Тамара поклялась себе: ее сына никто не отнимет. Никто и никогда.
Андрей медленно встал, подошел к матери и осторожно положил руку ей на плечо.
— Мам, так жить нельзя, — сказал он тихо, но твердо. — Тебе нужна помощь. Профессиональная помощь.
* * *
Вместо развода мы выбрали ультиматум.
Борис Николаевич нашел хорошего психотерапевта — женщину средних лет с впечатляющим опытом работы с семейными травмами. Тамара Игоревна долго сопротивлялась, но Андрей был непреклонен: либо терапия, либо мы полностью прекращаем любое общение.
Прошел год. Долгий, непростой год.
Майский вечер. Теплый ветер врывается в открытое окно, принося запах сирени и свежескошенной травы. Звонок в дверь.
Тамара Игоревна. Но совсем другая.
Спокойный макияж вместо боевой раскраски. Простое платье вместо демонстративных нарядов. И главное — взгляд. Мягкий, открытый, без привычной настороженности и агрессии.
Она положила на стол связку ключей.
— Катенька, это от дачи, — сказала она негромко. — Помнишь, ты говорила про розарий? Я там все вывезла — старые вещи, хлам. Мешать не буду. Переоформим документы на этой неделе, как положено.
Я помнила тот разговор. Тогда мне было сказано: "На моей даче твоей ноги не будет. Никогда."
— Спасибо, Тамара Игоревна, — я взяла ключи. — Может быть, вместе съездим? Выберем розы, посадим?
Она робко улыбнулась — и эта улыбка была настоящей, без фальши.
— Можно. И... у меня есть новость. В терапевтической группе познакомилась с одним человеком. Бывший военный, полковник в отставке. Очень интеллигентный. Зовет меня в Малый театр на "Вишневый сад".
Андрей поперхнулся чаем, а мы с Надеждой Петровной рассмеялись.
Зло не было наказано одиночеством и изгнанием. Оно было обезврежено, понято, принято и трансформировано. И это, как выяснилось, была самая настоящая победа — та, после которой не остается побежденных.
Только исцелившиеся люди.