Игорь Швыркин
Глава 9. Гнида
Мусорга отлично понимал, что обвинять Малюту Скуратова как виновника всего безобразия, творимого в Новгороде, никак нельзя: это всё-равно, что сразу подорожную себе на дыбу выписать. Но и о произволе опричников умолчать было тоже невозможно: ведь сам Царь повелел ему расследование провести и сыскать виновных в бесчинстве, беззаконии и лихо творящих. Стало быть, виновные должны быть найдены, и это, решил Василий, — опричные воеводы и их ближайшее окружение. Их список он составил ещё в Новгороде, каждодневно наблюдая за организаторами казней.
Рано утром он медленно ехал на лошади во дворец на доклад к Царю и, закрыв глаза, молился:
— Господь Вседержитель, приди мне, Божьему рабу твоему, Василию, в помощь. Направи меня на верный путь, помоги принять верное решение, чтобы избежать гнева Царя. Ангел Христов, мой хранитель святый и покровитель души и тела моего! Прости мне всё, в чём я согрешил в сегодняшний день, и от всякого коварства идущего против меня врага избавь меня, чтобы никаким грехом не прогневал я Бога моего. Но молись за меня, грешного и недостойного раба, чтобы представить меня достойным благости и милости Всесвятой Троицы и Матери Господа моего Иисуса Христа, и всех святых. Аминь!
Пока ехал, Василий прочёл молитву три раза. Наконец, он предстал перед дьяком на крюке: — Мусорга, сыщик Разбойного приказа, явился по повелению Великого Государя с докладом.
И дьяк, и рынды у дверей перед кабинетом Царя, смотрели на Василия без особой настороженности, поскольку уже не первый раз допускали его к Царю.
В кабинете вместе с Иваном Грозным опять находился Богдан Бельский!
— Будь благославен, Государь всея Руси, Иван Васильевич! Будь здрав, боярин! — поздоровался Мусорга с обоими, склонившись в низком поклоне.
— Чаял тебя ещё вчера лицезреть! — не ответив на приветствие, недовольно произнёс Иван Грозный.
— Пошто Царя ждать заставил, смерд, и только сегодня явился?
— Кто же успел доложить, что я ещё вчера вернулся? — с испугом подумал Василий.
— Прости, Царь-батюшка! Срока, установленного тобой, я не нарушил, а вчера отписку, как ты и велел, готовил!
— Ну, сказывай, дерзый, до чего дознался?
— Новгородская измена велика, Государь, а токмо Григорию Лукьяновичу за всеми опричниками бедне[1] догляд вести, вот от этого и был произвол большой учинён при расследовании новгородской измены. Виноваты, по моему скудному разумению, некоторые воеводы и их ближние люди, поддавшиеся корысти непомерной. Всё подробно изложил в отписке! — Мусорга, склонившись, протянул вперёд правую руку со свитком.
Бельский подошёл к нему, взял из руки свиток и передал Царю.
Иван Грозный, развернув его, сразу углубился в изучение списка [14]: Ищук, Кривой, Поливанов, Черного, Щербинин...
***
Ищук Иван Иванович — воевода в опричных полках (1569), казнён (1570) с женой по делу Новгородского владыки Пимена и Висковатого.
Кривой Замятня Иванович — окольничий, казнен в Новгороде (1571) утоплением в реке Волхов.
Поливанов Константин Дмитриевич — участник карательной экспедиции в Новгород и Псков (1570), руководил взысканием штрафов наложенных на монастыри.
Черного Никита Васильевич — воевода, участник новгородского похода, казнён.
Щербинин Василий Иванович — опричник, городской тысячник, казнён.
...
***
Наконец, Иван Грозный отложил свиток в сторону:
— Ловок, засранец, справно всё отписал!
— Кажись пронесло! — подумал Мусорга, судя по тону Царя.
— Ну, а девка на кой хрен тебе понадобилась? В Москве что ли блядей мало? А ведь ты из-за неё мог и наказ мой не выполнить, если бы два опричника тебя в капусту порубали на волховском мосту! — тон был уже совсем другой.
Василия аж зашатало: — Царь и про это знает! Но откуда?
— Что засопел, пёс? Я про всё ведаю! — Грозный как-будто прочитал все его мысли.
— Да она, можно сказать, и не девка, а вещественное доказательство. Её отца, земского старосту новгородского посада, опричники без суда и следствия зарубили, вымогая деньги! — робко возразил Мусорга.
— Ты Царю не перечь, поскудник, да знай: жаловать есь мы своих холопов вольны, а и казнить вольны же!
Иван Грозный некоторое время молчал.
— А с девкой своей Царя познакомишь, говорят она хороша? — зло прищурившись, спросил он.
Мусорга еле удержался на ногах от услышанного. О сладострастии Грозного слухи ходили не только по Москве и Руси, но и за рубежом.
***
Царь хвастался, что лично изнасиловал тысячу девиц. А ведь суровое наказание за такое преступление следовало: “А тому, кто девку растлит насильством, перед смертной казнью отсечь инструмент бесчестия девки”. Если он где-то видел красивую женщину, то по его приказу несчастную хватали, и он тешился над ней несколько дней, а после отдавал опричникам. Опричники иногда раздевали женщин догола и заставляли их ловить кур. После этого многие из эих женщие сами лишали себя жизни. Выжившие иногда могли вернуться домой. Но не всегда…
Вот, что писал Александр Гвайньини[2][13].
“У великого князя имеются многочисленные подставные лица и наушники, специально обученные, которые беспрестанно шныряют повсюду и подслушивают, что говорят о нем жены горожан и боярыни; подхваченные речи немедленно доносят ему; а он, отрядив своих приспешников в дом обвиненной женщины, приказывает насильно выхватить ее с ложа собственного мужа и доставить к себе. Если она ему понравится, он держит ее у себя несколько недель для удовлетворения своей похоти, если же нет, то отдает на позор своим приспешникам и, наконец, возвращает ее мужу. Если же он решит мужа этой женщины убить, то велит ее зарезать или утопить, что уже многих постигло. Так например, у некоего знатного мужа, его главного писца, по имени Мясоедовский (о котором ниже будет сказано), была насильно похищена жена вместе со служанкой и задержана на несколько недель. Потом он приказал повесить ее и служанку в дверях мужнина дома, где они и провисели две недели, пока не были сняты по приказу государя. И ее муж был вынужден выходить и входить через эти двери под трупом жены. Еще более ужасную вещь сделал он с другим своим писцом: он похитил и обесчестил его жену, а потом повесил ее в той комнате в доме писца, где тот обычно принимал пищу, прямо над столом; и писец был вынужден совершать свою горчайшую трапезу за столом, над которым висела задушенная жена, до тех пор, пока не унесли ее тело по приказу государя. Когда же великий князь отправляется куда-либо, и навстречу ему попадается какая-нибудь женщина (как это бывает), даже если это-жена знатного человека, он приказывает разузнать, чья она и откуда идет. Если же он узнавал, что она жена такого человека, на которого он гневается, то приказывал убрать ее с дороги и бесстыдно обнажить до самой шеи; и она должна была стоять так до тех пор, пока не пройдут мимо нее сам великий князь, его приспешники, всадники и придворные”.
Некоторые исследователи склонны верить всему тому, что написал Гвайньини.
***
— Ладно, не ссы, вижу — поджилки дрожат! Некогда мне пока с девкой твоей разбираться, хоть и говорят — баба пригожая! Дел слишком много государственных накопилось! Но, это пока, Мусорга! — погрозил пальцем и злобно засмеялся Царь.
— Ступай вон, потом решу, что с тобой и девкой твоей делать! — Грозный указал перстом на дверь.
Выйдя из дворца, Мусорга долго не мог отдышаться: его трясло, он стоял и судорожно ловил пересохшим ртом морозный воздух. Наконец успокоился. Поскольку в Разбойном приказе ему делать было нечего, решил поехать в Посольский приказ. Смутные подозрения терзали его.
В канцелярии приказа Василий встретил старого знакомого, подьячего Семёна Шелеста.
— Здорово, Семён, как бы мне найти вашего подьячего Ивана Рюмина?
— Так нет у нас в Посольском приказе такого, и не было никогда! — ответил подьячий.
Мусорге всё стало ясно: — Попутчик, гнида!
— Не Бог мне тебя послал, а Царь-дьявол! — даже мыслям своим Василий испугался, как-будто произнёс их вслух.
— Найду и убью гада! — решил Василий. Потом, немного подумав, — Нет, нельзя: подозрения сразу на меня падут! А Ольгу потом защитить будет некому!
— А всё же, где тебя искать, попутчик?
--------
[1] Бедне — трудно, тяжело (по-старорусски).
[2] А. Гвайньини — автор энциклопедического трактата «Описание европейской сарматии».
Глава 10. Казни
Руководитель расследования “новгородской измены”, Григорий Лукьянович Скуратов-Бельский, как только вернулся в Москву, немедленно направился к Царю и был принят им наедине. Иван Грозный указал ему на кресло и долго, прищурившись, смотрел на него. Наконец, Малюта не выдержал:
— Разреши доложить, Иван Васильевич? — заёрзал Малюта.
— Начнём с простого, — кивнул Царь. — Получил я вадьбу[1], Малюта, от верного человека, что людишек новгородских, подданных моих, твои опричники погубили изрядно без суда и следствия, из-за алчности их непомерной, утопив в Волхове. Так ли?
— Извет это, Государь! По моему приказу были казнены только пленные иноземцы, в основном поляки, и те из русских, которые поженились на чужой стороне, подстрекавшие к отделению Новгорода. Всего-то — 1 505 человек. Бояр арестовано и того меньше — числом 300, по каждому ведётся дознание. А в Волхове топили вовсе не людей, а награбленные вещи, отобранные у мародёров. Уж если кто из опричников и переусердствовал, жестоко наказан будет!
— Кто обвиняется поименно?
— Всех перечислять, Государь? — растерянно спросил Бельский.
— Ты что, Малюта, белены объелся что-ли? Основных!
— Все заговорщики — близки к архиепископу Пимену: дьяки Румянцев, Ростовцев, Дубнев, князья Тулупов-Стародубский, Шаховский-Ярославский, псковский наместник владыки Неудача Цыплятев и его сын Никитка, дворяне Бартенев, Пешков, чашник Волынский, помещики новгородских пятин[2]...
— Всё, уймись, Григорий! — Кто под подозрением из моего ближнего окружения?
— Окольничий Алексей Данилович Басманов, его сын, кравчий, Фёдор Алексеевич Басманов, оружничий Афанасий Иванович Вяземский, глава Посольского приказа Иван Михайлович Висковатый, казначей Никита Афанасьевич Фуников-Курцов, глава Поместного приказа Василий Иванович Степанов, глава Большого прихода Иван Никифорович Булгаков-Коренев, глава Опричной государевой думы князь Михаил Темрюкович Черкасский, дьяк Земского собора Константин Семёнович Мясоед Вислово, глава Разбойного приказа Григорий Федорович Шапкин...
Услышав “Шапкин”, Царь жестом руки остановил Малюту: — Надо же, и Шапкин, дурак, в заговорщики записался? Ладно, хватит! Приступай к арестам и всех на дознание в Александровскую слободу!
Уже по прошествии нескольких дней после встречи Ивана Грозного со Скуратовым-Бельским начались аресты ближников из царского окружения, а за ними — менее важных лиц опричной и земской администрации.
Через несколько дней после ареста Шапкина из Разрядного приказа в Разбойный пришло указание о назначении его главой Ерофея Ивановича Сукина с присвоением звания дьяка.
— Поздравляю, Ерофей Иванович, с назначением! — Мусорга был искренне рад за Сукина.
— Ну, что-ты, Василий? Какой я тебе Иванович? Зови, как и прежде, Ерофей! — Ну..., может только при подьячих, Ерофей Иванович, — несколько смущаясь, добавил он.
Между тем, все арестованные были доставлены в Александровскую слободу, где в в течение нескольких месяцев, независимо от времени суток, и днём, и ночью, подвергались жесточайшим пыткам в тюремных подвалах, признаваясь в любых немыслимых преступлениях. Вместе с заплечных дел мастерами, не покладая рук, трудился и Царь, лично допрашивая наиболее опасных именитых заговорщиков.
Ещё до начала казни, следуя воле Царя, высшие иерархи церкви лишили Пимена, архиепископа Новгородского, сана и приговорили к пожизненному заключению в небольшом монастыре под Тулой, где он вскоре и скончался.
Наконец, дата казни была определена — 25 мая 1570 года. Приготовления к казне были грандиозными. В центре рыночной площади, прозывавшейся в народе Поганой лужей, была выстроена большая загородка, внутри которой опричники вбили около 20 массивных кольев с перекладинами; недалеко полыхал костёр, над которым в большом пивном котле кипела вода. Со временем это место напротив Кремля стало называться Красной площадью[3].
Царь выехал на рыночную площадь на коне и полном вооружении — в доспехах, в шлеме и с копьём. При нём находился наследник и многочисленная вооруженная свита, за которой следовали 1500 конных стрельцов, окруживших площадь полукругом. Стража вывела на площадь 300 осуждённых, признаных в измене, покушении на жизнь царя и членов его семьи, и, самое главное, — на целостность страны.
Они представляли собой жалкое зрелище: после перенесенных пыток многие передвигались с трудом. Около 180 человек были отведены в сторону и выданы на поруки земцам. Царь «благий» объявил народу об их помиловании. Подле кольев оставили более 100 человек. Москва не видывала казней такого масштаба, поэтому немногим палачам, которых содержала посадская община, справиться с делом было довольно сложно.
Конечно же, пригодился и палач Разбойного приказа, весельчак, Алексий Воробей! Как всегда, он находился в предвкушении удовольствия от предстоящей работы. В день казни он даже оделся “по-праздничному”: его кожаный фартук, обычно заляпанный запёкшейся кровью, был начисто отмыт и надет поверх зипуна.
Присутствие высшего боярского руководства, дьяков и подьячих большинства приказов во время проведения казни должно было устранить все сомнения в справедливости вынесенного приговора у народа. По этой причине на площади присутствовали дьяки и подьячие главных приказов, в том числе и сыщик Разбойного приказа, Василий Афанасьевич Сапогов.
С той же целью роль главного обвинителя была поручена не опричникам, а главному земскому дьяку Андрею Щелкалову.
Став посреди площади, Щелкалов начал громко «вычитывать» печатнику Висковатому его «вины». После каждой статьи обвинения Щелкалов стегал осужденного по голове плетью.
По знаку царя печатника разделии донага и привязали к кресту. Первым к дьяку подбежал Скуратов и отрезал ему нос. Другие «верные» отсекли пальцы на руках и ногах, уши и губы. Последним палачом печатника стал земский дьяк Иван Реутов. Висковатого разрезали на части живьем, а потом отрубили голову у трупа.
Едва ли Иван Грозный верил в измену печатника Висковатого, прослужившего ему верой и правдой больше двадцати лет. Но, выдвигая против дьяка обвинения в сговоре с враждебными государствами, он указывал подданным, по чьей вине никак не закончится Ливонская война, а русская земля подвергается набегам татар, почему происходят казни и растут подати, по чьей вине творится неправосудие и мздоимство.
Затем настала очередь государственного казначея Никиты Фуникова. Щелкалов прочел его «вины» и потребовал от него признания, но тот отверг обвинения. Фуникова привязали к кресту, после чего Грозный приказал Малюте попотчевать его хорошим медом. Скуратов опрокинул на голову несчастного котел с кипящей водой. Потом его стали обливать попеременно кипятком и ледяной водой. Казначей был сварен заживо.
Желание выслужиться перел Царём воодушевило придворных: опричный боярин князь Василий Темкин-Ростовский соскочил с коня и отрубил голову дьяку Разбойного приказа Григорию Шапкину, его жене и двум сыновьям. Один из самых видных членов земской думы, родня царя, Яковлев-Захарьин, обезглавил дьяка Большого прихода Ивана Булгакова, его жену и дочь. Убит был также дьяк Поместного приказа Василий Степанов с женой и сыновьями.
Казни всё продолжались. Казалось, им не видно конца!
Не имея желания наблюдать весь этот ужас, но и не в состоянии покинуть место казни, Мусорга рассматривал ближайшую свиту Царя. Вдруг, среди тех, кто находился рядом с Грозным, он увидел Ивана Рюмина.
Тот стоял в окружении иностранных наемников, обеспечивающих негласную личную безопасность Ивана Грозного, и о чём-то с ними оживлённо разговаривал. Рынды не могли в полной мере обезопасить царя от заговорщиков: они были частью придворного антуража, поэтому обязанности личных телохранителей русских монархов, начиная с Ивана III, исполняли профессиональные наемники-иностранцы, стараясь при этом никому не бросаться в глаза.
— Вот, значит, кто ты такой! — наконец-то понял Мусорга.
Он стал медленно пробираться сквозь толпу к окружению Царя, пока путь ему не преградили четыре рослых рынды с бердышами. В этот момент его и заприметил Рюмин, дав жестом команду рындам пропустить Василия.
— Ну, здорово, Василий! — Рюмин улыбался.
Мусорга же с ненавистью смотрел в глаза Рюмину, а его рука медленно потянулась к рукояти сабли.
— Не дури, Мусорга, ты же знаешь мои способности! — Рюмин, продолжая улыбаться, положил руки на два мушкета, как и прежде торчащие у него из-за пояса.
— Да, и благодарен ты должен мне, за то, что я трижды спас тебя от смерти!
— Это когда же в третий раз? — с насмешкой удивился Василий.
Иван наклонился к нему: — Быть бы тебе, Мусорга, среди этих несчастных, — Рюмин кивнул на залитую кровью площадь, если бы я слово своё Царю не замолвил, и не убедил, что ты — верный слуга его!
А дальше, шёпотом уже в самое ухо: — А тем и беду большую отвёл, которая с Ольгой могла бы приключиться!
Мусорга растерянно молчал, пытаясь осмыслить услышанное. Пожалуй, возразить ему было нечего. Он понял, за что должен быть благодарен Ивану.
— Вижу, ты из иностранцев, откуда родом? — растерянно спросил он. Как же по-настоящему зовут тебя, за кого молиться?
— Зовут Берд Лингет. Берд, по нашему, — “бродячий артист”. Предки мои родом из Эдинбурга, Шотландия. Мой отец, Джеймс Лингет, ещё деду Государя, Царю Ивану III, личным охранником служил.
— Да уж, “артист”! С этим не поспоришь! — отметил Василий.
Неожиданно подошёл Иван Грозный: казни закончились.
— А.., наконец-то встретились два друга — хер, да подпруга! — засмеялся Царь.
— Что, Мусорга, решил, наконец, иноземца поблагодарить? Правильно!
— Ты ведь родом, знаю, из Белоозера? — лицо Царя вдруг сделалось злым.
— Да, Государь!
— Гнойное чрево твоё Белоозеро, изменников рождающее: Пимен, Мясоед Вислово, Фуников, Шапкин. А казнённые Неудача Цыплятев и сын его, Никитка, вообще из одного с тобой рода Монастырёвых происходят. Вона сколько земляков твоих поганых кровью умылось! — Грозный, не оборачиваясь, указал за спину пальцем на площадь. — До всех доберусь! — закончил бушевать Царь.
— Запомни, Мусорга, я про судьбу твою ещё окончательно ничего не решил!
— Пойдём, Лингет, вечерить пора, приглашаю, — Грозный развернулся и направился к свите.
— Прощай, Мусорга! И не серчай, мы ведь с тобой люди служивые! Больше, наверное не встретимся: Царь обещает вскоре на родину отпустить. А коль попадёшь в Эдинбург, милости просим, наш род там все знают! — засмеялся Лингет.
— Давай, что-ли обнимемся на прощание! — Лингет вдруг стал серьёзным.
— Спасибо тебе за всё! — Мусорга крепко обнял шотландца. — И прости, Христа ради, согрешил я, напраслину возводя на тебя!
Лингет ничего не ответил, лишь кивнул, улыбнувшись, и поторопился вслед за Царём.
Трупы убитых лежали на площади в течение трех дней, потом их предали земле. Вдовы и дети казненных новгородцев некоторое время оставались в Александровской слободе, а затем царь велел их всех утопить.
Как только Сигизмунд узнал о том, что ему более не на кого опереться в ближайшем окружении царя, отправил послов для обсуждения возможности и условий подписания мирного договора.
-------------
[1] Вадьба - жалоба, донос.
[2] «Пятина» буквально обозначение пятой части основных новгородских земель.
[3] При описании казни использованы фрагменты произведения [17].
Глава 11. Василий и Ольга
Вернувшись домой после доклада Царю о проведённом расследовании в Новгороде, и посещения Посольского приказа, Мусорга всё рассказал родственнику, сильно встревожив его.
— Как Ольгу защитить, Терентий?
— Может вам поскорее ожениться?
— А когда это Царь уважение к замужним женщинам проявлял? — раздражённо вопрошал Мусорга.
Он вообще сомневался, стоит ли жениться на Ольге, поскольку вслед за обвинёнными мужьями царёва кара, как правило, настигала и их жён. Поэтому о свадьбе с Ольгой не заговаривал, а она покорно и не спрашивала. Она любила его и была благодарна! Рассказать ей о своих тревогах он не мог, а защитить, спрятав от Царя, было негде. Но, видимо, не зря он истово молился и просил заступничества у ангела-хранителя и Бога, когда ехал на доклад к Ивану Грозному!
Как ни странно, два события, которые принесли неисчислимые беды России, стали одновременно спасением для Мусорги и Ольги.
Одно из них, уже свершившееся, — Новгородская измена, а другое, ещё предстоящее, — поход крымского хана Девлет-Гирея на Москву.
***
Всю зиму и весну Иван Грозный был постоянно занят следствием по Новгородской измене, находясь в Александровской слободе, результатом которого стала масштабная казнь 25 мая 1570 года.
Но ещё в середине марта того же года Иван Грозный приказывает начать в Новгороде строительство нового царского дворца, сомневаясь, что удастся отстоять Москву от полчищ Девлет-Гирея, поскольку основные силы русской армии завязли в Ливонии:
«В лето 7078, месяца марта в 13 день, на пятой недели Великого поста, за две недели Христова дни, после государева разгрома в Великом Новгороде, на Торговой стороне, от Волхова все дворы очистили, нарядили площадню, а ставити на том месте двор государев.»
Иван IV собрался устроить себе на Волхове не просто загородную резиденцию, а перевести туда все приказы и государственные службы, то есть сделать Новгород полноценной российской столицей. Причем это желание оказалось столь велико, что уже в феврале 1571 году Иван Грозный переезжает в недостроенный дворец, перевезя из Москвы всю государеву казну.
***
Мусорге опять повезло. В Новгород с Царём переехали только те приказы, которые занимались обеспечением его быта: Постельный, Сытный, Бронный и Конюшенный. Разбойный остался в Москве.
Таким образом, весь 1570 год Царь был очень занят делами государственными, а к весне 1571 он уже покинул Москву, переехав в Новгород, так что до Мусорги и Ольги ему не было никакого дела.
Как ни странно, слухи о проведении дознания и предстоящих казнях привели к резкому падению уровня преступности в Москве; работы в Разбойном приказе существенно поубавилось, и у Василия появилось больше времени для общения с Ольгой.
Несмотря на то, что у Ольги не было ни сестёр, ни братьев, она не росла дрочёным ребёнком[1]: была покладистой, весёлой, чистоплотной, прекрасно готовила, так что Терентий Матвеевич быстро забыл о сковородах и кастрюлях, а также дорогу к печи.
Мусорга, по понятным причинам, не разрешал Ольге ходить на рынок одной, хотя тот и находился рядом с домом, на территории Китай-города. К нему вели все основные магистральные улицы города: Никольская, Ильинка, Варварка… На рынок она ходила либо с Василием, либо в сопровождении Терентия Матвеевича.
Рынок был огромным. В многочисленных торговых рядах Китай-города — мясном, овощном, иконном, кафтанном, сапожном, серебряном, коробейном, свечном и многих других — можно было купить, что угодно, причём не только местную продукцию, но и зарубежную. На рынке продавали хлеб, калачи, мясо, рыбу, ветчину, мёд, квас, капусту, лук, чеснок и многое другое. Ольге московский базар очень нравился:
— Богаче, чем у нас в Новгороде! — с восхищением говорила она.
Иногда Василий и Ольга выходили на рынок просто так, для развлечения: на людей посмотреть, юродивых послушать... Очень часто, прогуливаясь между торговыми рядами, Мусорга заводил Ольгу в какую-нибудь серебряную лавку за недорогим украшением, или в мануфактурную, где покупал ей платок. Она радовалась любому подарку, как ребёнок, обнимала Василия за шею и целовала в щёку. Ольга была счастлива, да и Мусорга не мог на неё наглядеться. В ненастную погоду, или по вечерам, Василий играл с Ольгой и Терентием в зернь[2], или учил их играть в шахматы. Так, безмятежно, пролетело чуть более года...
23 мая 1571 года войско Девлет-Гирея подступило к Москве. Ивана Грозного в столице уже не было. Единственным, относительно безопасным местом, являлись Кремль и Китай-город, окружённые каменными крепостными стенами, которые крымские татары не могли взять без тяжёлых орудий. Девлет Гирей даже пушки с собой в поход не захватил, двигаясь по Руси налегке. Полк воеводы Михаила Воротынского, засевший в Китай-городе, сумел отбить все атаки татар.
Но за пределами Китай-города басурмане, не встречая никакого сопротивления, безнаказанно грабили и поджигали дома, а сильнейший ветер разносил огонь по городу, в результате чего пожар охватил почти всю Москву. Жители города прятались в деревянных церквях и храмах, которые также вспыхивали, а у каменных построек сгорала и обваливалась кровля. Через несколько часов столица выгорела практически дотла.
На следующий день Девлет-Гирей с добычей и огромным полоном ушёл из Москвы. Погибших было так много, что даже похоронить всех быстро не получалось. Хоронили только тех, у кого остались родные и близкие.
Василию и Ольге в этот раз также повезло: их каменный дом, расположенный за стенами Китай-города[3], почти не пострадал от пожара. Кругом было горе, а Мусорга неожиданно получил радостную весть — Ольга понесла. Нужно бы срочно жениться, но во время всеобщего горя, делать это было не по-христиански. Да и обряд венчания проводить было почти негде. Огонь уничтожил все имеющиеся в столице 2000 монастырей и церквей, множество часовен и домашних молелен. Остались только две церкви на Кремлёвском рву — Рождества Христова и Рождества Богородицы.
В голове Мусорги промелькнула богохульная мысль: — Не бывает приобретений без потерь! — крестясь подумал он. — Господь Бог милостив и справедлив: даже если приберёт жизнь человека, то дарует ему Царствие небесное. Вон сколько народу призвал к себе, а нас с Оленькой дитём собрался одарить.
Чуть менее, чем через месяц, после ухода Девлет-Гирея, 15 июня 1571 года, царь Иван Грозный вернулся в Москву.
Мусоргой опять овладела тревога.
----------------
[1] Дрочёный ребёнок — изнеженный, избалованный, обласканный, залюбленный (старорусское выражение).
[2] Игра в зернь — русская версия «орлянки», пик популярности которой пришёлся на XVI–XVII века.
[3] Китай-город в Москве — исторический район внутри Китайгородской крепостной стены, пристроенной в 1538 году к угловым башням Московского Кремля: Беклемишевской и Арсенальной. Название района происходит от восточнославянского слова «кита» — «плетень».
Глава 12. Назначение
Опасения Василия были не беспочвенны. В начале августа в его дом прибыл гонец из Разрядного приказа с повелением немедля прибыть к Царю. Мусорга был подавлен.
— Вот оно, началось!
— Не журись[1], Василий, може всё и обойдётся? — как мог пытался успокоить его Терентий Матвеевич, хотя и сам был очень напуган.
— Да, ладно, седлай коня! — попросил Мусорга.
— Васенька, а что случилось? — Ольга не понимала причину беспокойства и подавленности Мусорги и Терентия, поскольку до сих пор была не в курсе грозящей беды.
— Всё хорошо, Оленька, не волнуйся, скоро вернусь! — попытался улыбнуться Василий, садясь на коня.
Как и в предыдущий раз, Василий Сапогов, сыщик Разбойного приказа, медленно ехал в Кремль на лошади по вызову Царя и читал ту же молитву.
Иван Грозный находился в кабинете один. Он стоял, опершись на посох, и смотрел в окно. Услышав скрип открывающейся двери, Царь обернулся:
— Входи, Мусорга, садись! — и указал перстом на скамью у окна.
— Будь здрав, Великий Государь! — с поклоном, но как можно спокойнее поздоровался Василий, и сел на указанное место, а про себя отметил: — А Царь то сильно сдал: лицо бледное, глаза ввалились, скулы обострились, горбинка на крупном носу стала ещё более заметной, морщин вон на лбу поприбавилось...
А ещё он отметил, что Царь впервые предложил ему сесть: — Может и не всё так плохо?
— Слушай меня, Мусорга, и молчи, не вздумай перебивать! Отвечать будешь, когда напрямую спрошу тебя!
Некоторое время он молчал.
— Как думаешь, почему я тебя вслед за Малютой отправил? Потому, что до конца не верю ему, хоть он и предан мне, как пёс! А почему Лингета доглядывать за тобой послал? Потому, что и тебе веры нет! Да я никому верить не могу! Кругом одни изменники: митрополит Филипп, архиепископ Пимен, Басмановы — сучье племя, Висковатый, Мясоед Вислово, что тебя в Разбойный приказ из Белоозера определил... Даже сын родной предать способен! Не видят во мне бояре радетеля о величии государства российского! А потому что радеют токмо о собственной мошне, а не о народе!
Говоря это, Царь медленно кружил по кабинету, тихонько постукивая посохом с блуждающим взглядом.
— А в чём источник неверы моей? А в том, что убитъ меня пытаются каждодневно, а семью мою больше трёх десятков лет травят ядами:
—сначала мать мою, Великуюкнягиню ЕленуГлинскую, —в 1538 году;
— потом первую жену, Царицу Анастасию, в 1560 году;
— вторая жена, Мария Темрюковна, умерла, якобы от воспаления лёгких в 1569 году, чему веры моей нет.
— Как Господь Бог допустил, что почти все дети мои и трёх лет не прожили:
— Анна Ивановна — старшая дочь, родилась в 1549 году, прожила около года;
— Марья Ивановна — вторая дочь, родилась в 1551 году, не прожила и девяти месяцев;
— Евдокия Ивановна — третья дочь моя, родилась в 1556 году, умерла на третьем году жизни.
— Случайно всё это? Не верю! Чем же я так прогневал Господа нашего Всевышнего?
***
В младенческом или детском возрасте скончались все дети Ивана Грозного, кроме Ивана и Фёдора. Дмитрий, пятый и последний сын от шестой жены Марии Фёдоровны Нагой, погибнет уже после смерти Ивана Грозного в возрасте восьми лет в 1591 году в Угличе при невыясненных обстоятельствах.
28 октября 1571 года 41-летний Иван Грозный женился в третий раз на 19-летней Марфе Собакиной. Царской женой она была всего 15 дней, после чего скончалась: предполагается, что её отравили родственники предыдущих жён.
***
— Вот, баба твоя, на сносях на пятом месяце. Думаешь откудова я про то прознал? От подьячего Ваньки Благого, которого ты облагодетельствовал, и за которого поручался! Рассказал ты ему о радости своей, а он через моих верных людишек и нашептал мне, потому что при назначении в Разбойный приказ вёрстанным подьячим велено было ему за тобой приглядывать и докладывать о делах твоих! Будешь теперь ему, псу, по-прежнему верить? То-то! А ведь он тоже родом из Белоозера, земляк твой!
— Помнишь, говорил тебе во время казни, что считаю Белоозеро гнойником измены? Вот и поедешь туда губным старостой по моему указу, порядок наводить и интересы мои блюсти. Хоть ты мне и нравишься, Мусорга, но и ты, при определенных обстоятельствах, можешь предать Царя своего. Учти, я тебе не верю, но остальным не верю ещё больше! Поэтому и там за тобой мой человечек доглядывать будет, как Лингет, а кто он таков — не прознаешь!
— Ты с Лингетом, часом, больше после казни не встречался? — вдруг остановил свой монолог Иван Грозный и испытывающе посмотерел на Мусоргу.
— Нет, Государь, он же в Шотландию вроде бы собирался уехать?
— Уехал, уехал! — пробормотал Царь.
— Опричного губного старосту Гневышева Якова Михайловича знаешь?
— Знаю, Государь, он из белоозерских бояр будет.
— У него срок губного старосты через пару месяцев заканчивается. Вот и поедешь ему на замену, чистить белоозерские Авгиевы конюшни!
— Прости, Государь, какие конюшни, не понял?
— Да, не важно, Мусорга! — отмахнулся Царь. — Губной наказ от меня у Богдана Бельского получишь.
— Если какие трения с опричным воеводой белоозёрским по первости возникнут, сразу ко мне обращайся, укоротим. Если справишься, через два года верну тебя в Москву начальником Разбойного приказа, а то и повыше поставлю!
— Всё ли понял?
— Всё, Великий Государь!
— Ступай, готовься к переезду! А баба мне твоя не нужна, тем более на сносях, не беспокойся, пошутил я! — засмеялся прищурившись Царь, но как-то недобро.
— Благодарю, Государь, Иван Васильевич! — Мусорга с поклоном вышел из кабинета.
— Ну, что ж, Белоозеро — не так уж и плохо. Всяко подальше от Царя! — на душе у него стало чуть спокойнее.
Перед тем, как вернуться домой, Василий решил заехать в Разбойный приказ и известить, не вдаваясь в подробности, Афанасия Сукина, что вскоре будет вынужден уехать, и что надобно искать нового сыщика на замену.
Сукин явно расстроился, но что сказать не нашёлся. Уже в дверях канцелярии Василий обернулся и, не удержавшись, обратился к Ивану Благому:
— Ну, и скотина же ты, Благой!
— Берегись этого иуды, Афанасий. Если выгоду почует, продаст с потрохами меньше, чем за тридцать серебренников! — напутствовал Мусорга Сукина.
Благой сидел молча, потупя взор, понимая, что отныне лишился не только друга, но и расположения начальника.
Вернувшись домой, Василий рассказал Терентию о встрече с Царём. А Оленьке — только то, что получил повышение и на пару лет они переедут к нему на родину, в Белоозеро, а потом, даст Бог, вернуться в Москву.
Позднее закатили настоящий пир, а с Терентием даже выпили по чарке двойного хлебного вина.
-------------
[1] Не журись — древнерусское словосочетание, которое означает «не волнуйся, не переживай понапрасну».
Глава 13. Нежданный гость
Уже заполночь Мусорга сидел дома за обеденным столом в столовой комнате, тускло освещённой лучиной, и составлял список неотложных дел, которые необходимо было сделать перед отъездом в Белоозеро. Терентий Матвеевич и Ольга уже спали. Дел было в общем-то немного: найти надёжного наёмщика на московский дом, желательно на длительный срок, найти колымагу[1] c кузовом, подвешенном на ременных поясах, для переезда, подготовить отписки Ерофею Сукину по всем незавершённым сыскным делам, собрать в приказах все необходимые путевые и прочие документы, да ещё так, по мелочам.
Неожиданно в дверь тихонько постучали. Василий встал из-за стола, подошёл к двери и прислушался, раздумывая открывать, или нет. В дверь постучали ещё раз. Мусорга снял висящую не стене саблю, вынул её из ножен и откинул дверную щеколду, приготовившись к возможному нападению.
Перед ним стоял монах в чёрном длиннополом до пят платье с широкими длинными рукавами, в белых брацких сапогах и скуфье на голове, покрывающей густые длинные волосы. За его спиной висел шалгун[2] на двух заплечных лямках. Правой рукой он опирался на монашеский посох с навершием в виде двух змей, извивающихся кверху, с главами, взаимно обращёнными друг к другу. Он стоял в ожидании, улыбаясь сквозь чёрные бороду и усы, обнажив белоснежные зубы.
Оба молча смотрели друг на друга. Монах Василию был не знаком. Наконец, чернец развел руками:
— Ну, что, Мусорга, впустишь что-ли старого товарища?
Этот голос и акцент невозможно было не узнать.
— Берд, дружище, да ты и вправду бродячий артист! Заходи, раздевайся, не раздумывая ответил Василий, обнимая Лингета.
Его удивлению не было предела.
— Садись за стол, я пока повечерять соберу! Я думал, ты уж в Эдинбурге с девками безобразничаешь!
Пока шотландец неспеша раздевался, Мосурга выставлял на стол хлеб, гороховую кашу, свежие огурцы и помидоры, зелень, мёд, яблоки, кисель...
— Извини, Берд, мяса и рыбы нет, поскольку вчера начался Успенский пост!
— Не волнуйся, Василий, я уже почти что обратился в православие! — засмеялся Лингет и перекрестился слева направо.
— Какой из тебя православный? — засмеялся Василий, — даже креститься правильно не умеешь!
— Водку и пиво тоже нельзя! — растерянно развёл руками Мусорга.
— Да, оно и к лучшему, не переживай!
— Ты поешь сначала, потом расскажешь, как тебя в монахи-то занесло!
Было видно, что Берд сильно голоден. Пока он жадно ел, Василий рассматривал его. Шотландец выглядел усталым и заметно похудевшим. Мусорга подумал, что непривычно видеть его без двух мушкетов за поясом. Наконец, Лингет отложил ложку и стал озираться по сторонам, рассматривая помещение.
— Не томи, Берд, рассказывай!
— Да что рассказывать, Василий? Обманул меня Царь!
— Что, не отпустил на родину?
— Почему же, отпустил! — возразил Берд. — И все необходимые документы мне выправили и в Посольском, и Ямском приказах, да вот только отъехать от Кремля я смог не дальше Тверской рогатки.
***
Рогаткой на Руси называли продольный брус с закреплёнными на нём крест-накрест палисадинами для преграды пути: предшественник шлагбаума. На трактах при въезде в город стояли заставы, где вели учёт въезжающих, осматривался гужевой транспорт, проверяли документы, а «команду на заставе имеющий» отмечал подорожные. “До кучи” на таких пропускных пунктах отлавливали лихих людей, объявленных в розыск, если те подходили по описанным приметам.
***
— А что случилось? — удивился Мусорга.
— Ты же, наверное знаешь, что Царь — искусный игрок в шахматы? Только в партии со мной он сам себя загнал в цуг-цванг: отпустить не мог, а не отпустить — тоже. Не отпустить не мог, потому что все мы — иностранные наёмники, обеспечивающие его личную безопасность, получили обещания и грамоты, гарантировавшие свободный отъезд на родину. Нарушив обещание, Царь мог лишиться всей личной охраны. Единожды солгавши, кто тебе поверит? А отпустить меня не мог потому, что уж слишком много я знаю о его делах, и бытовых и государственных.
— Во многих паскудствах я и сам был замешан! — с горечью подытожил Лингет.
— А что в Твери то случилось?
— Подозревали мы с товарищами, что может Царь отпустить меня для виду, а опричникам приказать за пределами Москвы поймать и лишить меня жизни, закопать или утопить где-нибудь. Тут и взятки гладки: уехал мол, а куда подевался, кто ж знает, может тати извели? Поэтому до рогатки в Клину меня товарищи охраной сопровождали. А далее решили не ехать, посчитав, что опасности больше нет. А на тверской рогатке, при проверке документов, набросились на меня неожиданно четыре стрельца, а может опричника. Двоих я застрелил из мушкетов, а ещё двоих рубанул саблей. Но один из них успел сильно зацепить меня бердышём по плечу. Повезло, что конь не пострадал! Ускакал я, а монахи старицского Свято-Успенского монастыря подобрали меня без сознания в лесу и два месяца тайно выхаживали, не сказа даже настоятелю, архимандриту Иову.
— Как же так, не сказали?
— И Иов, и все духовенство, не довольны действиями опричников, которые, по уазке Ивана Грозного, стремяться полностью подчинить церковь государству и отнять у монастырей часть их земельных владений. Чтобы не поставить Иова перед выбором — выдать меня, или солгать перед лицом Господа, если опричники явятся в монастырь, разыскивая меня, монахи и решили ничего архимандриту не говорить. Уж очень они не любят опричников!
— Обратиться мне больше не к кому, вот и пришёл, Василий, за помощью. Можешь — помоги, не можешь — прогони!
Вот почему Царь во время последней встречи спрашивал: — Ты с Лингетом, часом, больше после казни не встречался?
— Я готов, Берд, но чем же я могу помочь?
— Эх, Мусорга! Я вот стреляю хорошо с двух рук и саблей отменно владею. А тебя ведь неспроста худогий кличут, вот и помоги, придумай что-нибудь.
Василий надолго замолчал, расхаживая вокруг стола.
— Хорошо, пойдём, уложу тебя спать в гостевой, завтра вместе думать будем.
Мусорга попытался тихонько прилечь на кровать, чтобы не разбудить Ольгу, однако она не спала: — Кто-то пришёл, Василий?
— Да, это мой старый друг, утром познакомлю. Всё хорошо, спи, родная!
Василий не заснул всю ночь: лежал с открытыми глазами, ворочался и думал, как можно переправить Лингета за границу? К утру план в общих чертах определился.
— Иеромонах[3] Иван Рюмин, — представил Лингета перед завтраком Василий. Несёт послушание в Кирилло-Белозерском монастыре. Был в Москве по делам своей епархии, а возвращаться, возможно, будет вместе с нами.
Василий решил не открываться ни перед Терентием, ни, тем более, перед Ольгой.
После завтрака Мусорга, улыбаясь, обратился к ней: — Оленька, мы тут ночью с Иваном потрапезничали немножко. Надо бы пополнить запасы. Не сходишь ли с Терентием на рынок?
— Конечно, Васенька, щас, только переоденусь.
Улучив удобный момент, Терентий наклонился к уху Мусорги:
— На рынок то мы сходим, токмо не бывает, Василий, таких уверенных в себе чернецов, да ещё с явной военной выправкой! Ты бы указал на это своему приятелю, иеромонаху!
Мусорга усмехнулся: — Да, умного человека, а ещё и с многолетним опытомгородового приказчика, ввести в заблуждение непросто.
— Не серчай, Терентий Матвеевич, позже всё объясню.
— Васенька, а может и вы с Иваном с нами по рынку прогуляетесь? Утро то какое чудесное! — предложила Ольга.
— Не сердись, родная, нам кое-что с Иваном обсудить нужно.
-------------
[1] Колымага в XVI веке — закрытый или полузакрытый летний конный экипаж с жёстким креплением кузова к осям колёс, Использовались колымаги в основном для перевозки знатных женщин, тогда как мужчины до середины XVII века обычно ездили верхом.
[2] Шалгун — котомка, мешок для хлеба и припасов в пути.
[3] Иеромонах в православии — монах, имеющий сан священника. В отличие от обычного монаха, он может вести богослужение и проводить церковные таинства: соборование, отпевание, исповедь, причащение.
Предыдущая часть:
Продолжение: