Игорь Швыркин
Глава 4. Кабацкое дело
Дьяк Шапкин был страшно раздосадован тем, что Царь никак не отметил его заслуг в деле поимки убийцы консула Московской акционерной торговой компании, каковых, впрочем, и не было! Но это был очень тревожный знак! А после того, как он получил указание лично возглавить расследование возможных татейных дел головы царского кабака на Балчуге, им овладел страх и паника. Он затаил злобу и на Мусоргу, и на Ивана Благого, и даже на свою правую руку, подьячего Ерофея Сукина, но всячески старался не показывать этого, понимая, что без их помощи ему не обойтись. Дело это было к тому же и опасным, поскольку Василий Курлятев — кабацкий голова — был родственником, хоть и дальним, князя Курбского.
***
Улица Балчуг, существовавшая уже к концу XIV столетия во время строительства каменного Кремля Дмитрием Донским, имела для Москвы огромное значение: связывала два тракта — Тверской на севере и Серпуховской на юге. Через неё круглосуточно тянулись торговые подводы из ближайших и дальних городов Руси. Кабаки ставились обычно в людных местах: пристанях, ярмарках, у бань, торговых рядов, таможен. На месте нынешнего отеля «Балчуг Кемпински» когда-то находились бани, для которых с помощью высоченных срубов-журавлей черпали воду из Москвы-реки.
Балчуг — топоним тюркского происхождения (балчых, балчех) — топь, болото, влажная почва. Первоначально так оно и было, но со временем Балчуг превратился в оживленный торговый район города напротив Кремля. Тут располагались харчевни и лавки со съестными припасами и напитками.
Именно на месте бань был открыт Царский кабак в 1552 году[1]. Ещё до его открытия в Москве запретили держать корчмы всем, кроме специально назначенных государем людей. Позже в Судебнике 1550 года их тоже ограничили в правах, запретив заниматься чем-либо, кроме торговли напитками: «в корчме блядей и всяких лихих людей не держать». А уже в 1555 году царским указом по всей стране была запрещена торговля вином в корчмах. Вместо них повсеместно стали открываться царские кабаки, поскольку дело это было весьма доходное для государственной казны.
Примечательно, что в Царском кабаке разрешалось только пить, закуска была запрещена, а тех, кто пытался принести с собой закуску, выпихивали взашей. Поэтому, как правило, возле входа в кабак собирались торговцы разной снедью. Они устанавливали длинные столы, на которых раскладывали пироги, жареное и варёное мясо, блины и прочую закуску.
Кабацкий голова должен был либо сам курить вино, либо передовать его производство особым подрядчикам. При вступлении в должность новый Кабацкий голова принимал весь кабацкий инвентарь: питие в полном объеме, всякого рода запасы, здания, чаны, кубы, кади и т.п. Прием инвентаря осуществлялся по записи и по оценке посадских “незазорных” людей, подтверждающих свою правоту крестным целованием. Кроме того, он должен был вести определенную документацию по доходам и расходам (Кабацкая книга). Составление кабацких книг проходило в два этапа. На первом этапе велись поденные черновые приходо-расходные записи. С этой целью при Кабацком голове существовал целый штат дьячков и подьячих. На втором этапе, по завершении срока службы очередного кабацкого головы, на основе черновых записей составлялся беловой экземпляр, который отсылался для проверки в вышестоящий приказ.
Как правило, кабацкие книги состояли из четырех разделов. В первых трех разделах («книги винных браг», «книги пивных варей», «книги медовых ставок») фиксировались расходы на производство спиртных напитков. Здесь приведились объемы сырьевой закладки и цены на сырье, имя, прозвище и местожительство продавцов солода, меда и хмеля (рожь и овес приобретались «в рознь у всяких чинов людей»), размер платы за помол зерна, денежные суммы, выплаченные наемным работникам (винокуру, пивовару, ярыжным, водовозу), стоимость израсходованных дров, количество полученных питей и их себестоимость. В четвертом разделе («книги кабацкой прибыли») показаны доходы от казенной питейной торговли за каждый месяц. В этой части источника указана тара, в которую продавался тот или иной напиток, объем его реализации, начальная и отпускная цена, полученная прибыль. Записи кабацких книг отличались исключительной подробностью. Статистические данные приведены в них почти всегда словами, а не цифирью.
Доходы от продажи водки шли в городскую казну, а кабак на Руси стал делом очень прибыльным. Вельможи того времени мечтали иметь «про себя» столь эффективный и быстрый инструмент обогащения, поэтому изначальноэто была форма поощрения верных слуг. Такое право являлось привилегией и подтверждалось специальной жалованной грамотой. Так, великие освободители Москвы Смутного Времени нижегородец Козьма Минин и его сподвижник воевода Дмитрий Михайлович Пожарский владели несколькими кабаками.
Кабак представлял собой довольно мрачное помещение — обыкновенную деревянную избу с лавками, перегороженную «брусом»-стойкой, за которой стоял кабацкий целовальник. В его распоряжении находились запасы разных сортов вина и пива и немудреный инвентарь. Целовальник мерным ковшиком отпускал напитки и вел учет выручки, а также записывал долги «питухов[2]». Нередко рядом находилась винокурня или пивоварня. Они могли содержаться и частными лицами, но вся их продукция фиксировалась и должна была обязательно поступать в казенные кабаки, где продавалась «в распой» кружками и чарками.
На крышу кабака обыкновенно ставилась ель, чтобы привлекать внимание питухов. В результате кабаки народ прозвал «ёлками» или «иванамиёлкиными»: «Пойдем-ка к ёлкину, для праздника выпьем»; «Видно, у иванаёлкина была в гостях, что из стороны в сторону пошатываешься».
Царский кабак почти всегда был заполнен: «...Меж столов снуют кабацкие ярыжки[3]: унимают задиристых питухов, выкидывают вконец опьяневших на улицу, подносят от стойки сулеи, яндовы и кувшины» [15]. Выпивку посетителям кабака подавали не только без всякой еды, там не было даже столов, дабы никто не засиживался — осушил чарку и уходи. Вскоре разрешили расплачиваться вещами под залог, и клиенты пропивались вплоть до нательных крестов, теряя человеческий облик и получая от кабатчиков презрительное прозвище «питух».
От местных властей требовалось обеспечить наиболее благоприятные условия содержателям питейных заведений, т.е. кабацкие головы становились неподсудными и неуязвимыми для каких-либо жалоб. Этим они и пользовались для личного обогащения. Более того, их подручные, опытным взором определявшие состоятельность посетителей, наводили лихих людей на грабёж, о чем рассказывают многочисленные жалобы избитых и ограбленных.
В особо подозрительных случаях московские власти начинали над нерадивыми кабатчиками следствие, в ходе которого выясняли, а не использовались ли обычные уловки торговцев спиртным в ущерб казне. За хищения питейных денег кабацким головам назначалась смертная казнь «без всякия пощады».
***
Шапкин не представлял, как проводить сыск по кабацкому голове на Балчуге, поэтому обратился за советом, а фактически за помощью, к Мусорге. Синяк под его глазом уже начал бледнеть.
— Ну, что, Григорий Фёдорович, дело тебе Государь поручил ответственное и сложное, но ещё и дюже опасное, как мне кажется, по нескольким причинам:
— на должность кабацкого головы Царь назначил Курлятева своим указом; и если тот отбрешется, не сносить тебе головы;
— Василий Курлятев, — родственник князя Курбского, хоть и дальний;
Если вину докажем, то тень и на князя упадёт;
— голова на короткой ноге со многими опричниками, завсегдатаями Царского кабака: кто-нибудь из них сабелькой рубанёт по пьяни или по сговору и...
— Нужно сесть и всё хорошо обдумать! Но для начала, Григорий Фёдорович, попросил бы ты через Бельского опас[4] для себя от имени Ивана Грозного.
Сам Мусорга с такой просьбой к Царю никогда бы не обратился! Ему было просто любопытно, сделает ли это Шапкин? Он был уверен, что Ивану Васильевичу это не понравится. Действительно, когда Царь узнал о просьбе дьяка Разбойного приказа, он нахмурился:
— А Шапкин то, оказывается, не только дурак, но ещё и бздун! Ну, дай ему, Богдан, опас от моего имени. Лишь бы дело двигалось. А если опричники его и утопят, то и бог бы с ним!
Поздно вечером, когда все подьячие приказа разошлись по домам, в Разбойной избе проходило вече. Однако, фактически, совещались втроем: Мусорга, Сукин и Благой — теперь уже вёрстаный подьячий Разбойного приказа. Шапкин слушал и, переводя взгляд с одного на другого, только изредка кивал и поддакивал, не предлагая сам ничего.
— Я то уверен, что Курлятев — вор, и не только левой водкой промышляет! Но показаний приказчика английского двора слишком мало! — заявил Мусорга. — Что думаешь, Иван?
— На проверку кабацкой книги уйдёт месяц, а то и более! — заявил Иван Благой, — а времени на это нет. Первое, нужно проверить поставщиков водки: не являются ли они родственниками Курлятева, не поставляют ли водку по завышенным ценам[5]. Второе, не покупает ли водку кабацкий голова, как у Английского двора, ещё и в Немецкой слободе[6]? Может удастся найти извозчиков, доставляющих водку в Царский кабак. Я могу заняться вторым вопросом: есть у меня в слободе несколько слухов[7].
— Согласен! — поддержал предложение Благого Мусорга, а Шапкин тут же активно закивал головой.
— А ты, что предлагаешь? — обратился Мусорга к Сукину.
— Я бы понаблюдал за ярыжками, которые наводят татей на грабёж упившихся посетителей, что при деньгах. Но команду им обычно даёт целовальник за стойкой, который внимательно за состоянием посетителей в зале приглядывает и знает, кто и сколько уже пропил. Но без ведома Курлятева они бы на это никогда не пошли. Случаев таких и жалоб много. Если с поличным схватим грабителей, они и ярыжки на дыбе многое порасскажут.
— Ерофей, отыщи поставщиков водки Курлятеву в кабацкой книге за прошлый год в Хлебном приказе, попытайся выяснить родственные связи, а ярыжками и кабацкими целовальниками я сам займусь, — подытожил Мусорга. Меня в кабаке знают, с подозрением смотреть никто не будет.
— Кстати, Григорий Фёдорович, питие в кабаке дело начётистое[8], надобно бы мне из приказной казны деньжат выдать! Как считаешь?
— Хорошо, хорошо, Василий! Деньги получишь! — согласно закивал Шапкин и продолжил:
— А мне то чего делать?
— А у тебя, Григорий Фёдорович, самая главная задача — руководить подчиненными! — с серьёзным видом ответил Мусорга.
— Ну да, ну да! — закивал Шапка и даже приосанился.
— Предлагаю завершить обсуждение, пора бы и обвечеряти[9], встречаемся послезавтра утром, — подытожил Мусорга.
-------------
[1] По некоторым источникам в 1547, 1555 годах.
[2] Питухами на Руси называли завсегдатаев кабака, запойных любителей спиртного.
[3] Ярыжка — представитель беднейшего населения, занимавшийся наёмным физическим трудом.
[4] Опас» в древнерусском языке — охранная грамота.
[5] Цену на водку устанавливало государство.
[6] Этнический состав слободы был очень разнородным: в ней были представлены: французы, англичане, шведы, голландцы, итальянцы и немцы. В 1578 году в связи с постоянными жалобами на «немцев» царь разгромил слободу, выгнав оттуда жителей, по свидетельству очевидцев, «в чём мать родила».
[7] Слух — доносчик, стукач (по-старорусски).
[8] Начётисто — дорого, затратно (по-старорусски).
[9] Обвечеряти — переночевать (по-старорусски).
Глава 5. Убили, убили...
Мусорга пришёл в Царский кабак, когда уже стемнело, по понятной причине: в светлое время суток в большом городе в людном месте грабежами никто не занимается. Перед выходом он плотно поужинал вместе с Терентием Матвеевичем, чтобы не окосеть до времени. Тот напутствовал его перед выходом со двора:
— Ты это, Василий, будь всё ж пообережней!
— Да не волнуйся, Терентий, Бог не выдаст, свинья не съест! — засмеялся Мусорга и вышел со двора. Родственник перекрестил его в спину и ещё долго смотрел вослед пока тот не скрылся из виду.
Василий шагал по засыпающей, слегка припорошённой снегом Москве, изредка поглядывая на чёрное небо, усыпанное россыпью ярких звёзд, и пребывал в отличном настроении. До Царского кабака было рукой подать. Ничто не предвещало беды!
Как всегда по пятницам, даже в позднее время, кабак гудел. Несмотря на внушительные размеры, в зале было довольно светло от горящих факелов. Кабацкий целовальник, стоящий за деревянной стойкой в половину роста, разливал различные напитки —двойное вино, простое вино, брагу, пиво и другое — и зорко следил за всем происходящим в зале. Кабацкие ярыжки, уже сами наподгуле[1], сновали между пьющими, юрко разнося от стойки посетителям сулеи, яндовы и кувшины с различными напитками, разнимали чересчур разбушевавшихся питухов, вышвыривали на улицу вконец пьяных.
Когда Василий протиснулся к стойке, вдруг услышал зычный голос за спиной:
— Здорово, Мусорга, вот так встреча!
Обернувшись, он увидел старого знакомого опричника, Тихомира Щуплого, тоже родом из Белоозера. Несмотря на имя, тот не был худощавым, тщедушным или слабосильным, а как раз наоборот: перед Василием стоял и улыбался широкоплечий красавец завидного роста. Рядом с ним — такой же видный молодец. Оба в кафтанах тёмного цвета, напоминающие монашеские рясы, как и полагалось опричникам, но, почему-то, без оружия[2].
— Здорово, Тихомир! Ты по какому случаю здесь? — искренне обрадовался встрече Василий и обнял земляка.
— Дык у меня сегодня сын родился, первенец, представляешь? Вот, зашёл с другом радость эту отметить!
Тихомир светился от счастья.
— Ну, ты молодец, поздравляю! — Василий опять обнял Щуплого.
— Знакомься, мой друг, Митька Шохин! — и далее, без паузы, — Налей-ка нам, кабацкая душа, сегодня я угощаю! — обратился Тихомир к целовальнику: было видно, что он с товарищем в кабаке уже довольно долго.
Видимо, подслушав слова Тихомира, подлетели два юрких питуха:
— Налей, ужо, и нам, хозяин, во здравие наследника! — робко попросили они.
— Чёрт с вами, пьяницы! Налей-ка и им! — со смехом велел молодой отец целовальнику.
Питухи, обрадованно, кланялись, принимая выпивку: — Дай Бог тебе, и жонке твоей, и наследнику твому здоровья и многих лет жизни!
Мусорга и Тихомир с Митькой довольно долго стояли у стойки, выпивали, не единожды поднимая тосты за новорожденного, Государя и друг друга, делились воспоминаниями о Белоозере.
В какой-то момент Василий заметил, что целовальник попридержал за руку пробегавшего мимо рыжего ярыжку и кивком головы указал на добротно одетого, но изрядно пьяного мужика, который, покачиваясь, медленно пробирался к выходу из кабака. Он явно не был питухом. Ярыжка стремглав бросился к пьяному, подхватил под руку и стал помогать продвигаться к выходу. Всё это время целовальник наблюдал за мужиком и ярыжкой, впрочем, не прерывая процесс розлива напитков.
Как только ярыжка вернулся в зал, Василий, извинившись перед приятелями, выскочил из кабака. Площадь перед питейным заведением уже обезлюдела: торговцы съестным покинули её. Мусорга заметил лишь двух амбалов, которые почти волокли вдоль реки в темноту того самого пьяного мужика. Он тут же бегом вернулся за приятелями:
— Тихомир, Митька, помогите двух татей взять в опас[3]! — вопросов у опричников не возникло и все трое бросились к выходу.
Догнали грабителей довольно быстро. Первым к ним подскочил Тихомир, правой рукой за плечо развернул к себе лицом одного из них: — А ну, стоять, собака! — и тут же рухнул, как подкошенный на спину, получив удар ножом в сердце. Подоспевший Митька, выбил нож из руки амбала и так засветил ему огромным кулачищем в лоб, что тот сразу испустил дух. Второй амбал, получив удар уже от Мусорги, падая отпустил пьяного мужика и, опрокинувшись в грязь лицом, лежал не шевелясь.
— Убили, убили! — заголосила невесть откуда взявшаяся тётка, выскочившая из темноты, и, подняв подол, понеслась вдоль реки, не переставая орать.
Мусорга склонился над телом Тихомира. Его раскрытые голубые глаза смотрели в тёмное звёздное небо, которым Василий ещё совсем недавно так любовался.
— Мать честная! — только и смог произнести Василий, закрывая ладонью глаза Тихомиру. Затем он вынул торчащий из груди нож, вытер о рукав и засунул себе за голенище сапога.
Очень скоро, видимо на тёткины крики, прибежали два городовых приказчика. Мусорга приказал им найти две подводы и на одной из них доставить тело убитого разбойника в мертвецкую Разбойного приказа, а живого татя — туда же, но в тюрьму.
— Охране Разбойной избы скажите, что Мусорга прислал.
— Мить, как подгонят подводу, отвези Тихомира домой, к жене... и сыну. Мне в кабак по делам службы нужно срочно вернуться, — дрожащим голосом попросил он. На его глазах навернулись слёзы. Он считал себя виноватым в смерти товарища.
— Хорошо, Василий, сделаю, — обречённо, со вздохом, закивал Шохин.
Мусорга бросился назад в кабак. Распихивая посетителей, он подскочил к стойке, схватил с неё большой кувшин и сразмаху засветил им по роже кабацкого целовальника. Тот дико завыл и, закрыв лицо руками, опустился на пол. Ярыжки попытались было схомутать Василия, но он вскочил на стойку, выхватил нож из-за голенища и заорал:
— Стоять, сучьи дети, зарежу! Я сыщик Разбойного приказа! — В зале наступила тишина.
— Эй ты, сучий потрох, быстро иди сюда! — грозно поманил он рыжего ярыжку, помахивая ножом.
— Ну-ка свяжи его! — Василий указал на воющего целовальника.
Тот покорно выполнил приказ, а Мусорга сделал петлю на свободном конце верёвки и надел на шею рыжего.
— Попытаешься дёрнуться, задушу!
Он повёл связанных на верёвке к выходу из кабака сквозь молча расступающихся посетителей. К середине ночи целовальник и рыжий ярыжка уже находились в разных помещениях тюрьмы Разбойного приказа.
Вначале Мусорга хотел заночевать в канцелярии приказа, но потом, понимая, что Терентий будет волноваться, всё же вернулся домой и лёг спать. Всю оставшуюся ночь ему снился Тихомир, который, улыбаясь, сообщал радостную весть:
— Мусорга, у меня сегодня сын родился, первенец! Что ж ты не радуешься вместе со мной? А дальше надрывный бабий крик: “Убили, убили!”.
Василий проснулся в холодном поту ещё до третьих петухов. Терентий Матвеевич, зная, что произошло ночью, и видя состояние Василия, пытался всячески приободрить его:
— Да не казнись ты так, Василий! Кто ж знал, что всё так сложится?
Мусорга хмуро молчал; поел на скорую руку из того, что собрал Терентий, и поехал в Разбойный приказ.
------------
[1] Наподгуле — под хмельком.
[2] Опричникам не запрещалось приносить оружие в кабак, так как они имели право носить и применять его.
[3] Взять в опас — взять под стражу, арестовать (на старорусском).
Глава 6. На кол собаку!
Ерофей Сукин и Иван Благой с раннего утра уже ждали Мусоргу в приказе.
— Здорово, Василий Афанасьевич! — оба, подавленные, встали при его входе, опустив головы.
— И вам не хворать, — мрачно поздоровался он. — А где Шапка?
— Прислал поутру слугу, сообщил, что занемог, — ответил Ерофей.
— Да, не занемог он, блядь, а зассати! — прорвало Мусоргу. — Видать уже доложили, что ночью произошло, забоялся возможной мести князя Курбского — родственника кабацкого головы Курлятева! А гнева Царёва не боится, дурак? Да и опричники после случившегося в стороне стоять не станут! Небось, Тихомир Щуплый не последним человеком в опричнине был!
Василий задыхался от гнева. Потом долго молчал, ходя из угла в угол.
— Сказывай, Ерофей, что удалось прознать! — наконец, слегка успокоившись, спросил он и уселся на лавку.
— Выяснилось, что в кабацкой книге из архива Хлебного приказа за прошлый год поставщиками извини Курлятеву числятся только родственники: двое из шести сыновей боярина, князя Константина Ивановича Курлятева-Оболенского — Владимир и Иван Меньшой, а также князь, воевода Александр Иванович Ярославов-Оболенский. Простое и двойное хлебное вино они поставляли в кабак по одинаково завышенным ценам.
— Стало быть сговор, круговая порука! — заключил Мусорга.
— Ерофей, пошли в кабак приставов, пусть возьмут в опас всех кабацких целовальников, ярыжек и доставят сюда в тюрьму для дознания. Всех прогнать через дыбу, кабак покудова закрыть!
— А Курлятева тоже в опас?
— Нет, Ерофей, его пока не трогать, посмотрим, что Царь скажет! Не мы его кабацким головой ставили, не нам его и головы лишать! — прищурился Мусорга.
Ерофей вызвал приставов и дал соответствующие указания.
— Иван, теперь ты сказывай!
— В Немецкой слободе по наводке своих слухов нашёл двух извозчиков, которые регулярно возили хлебное вино в Царский кабак. Скаску[1] об том, кто из фрязинов поимённо водку поставлял, с их слов составил и велел руку приложить вместе с крестным целованием.
— Это хорошо! А где разбойник, целовальник и ярыжка рыжий, которых мы ночью взяли? — неожиданно вспомнил Василий.
— Так палач с ними с утра развлекается, — ответил Сукин.
— А ну-ка, пошли в пыточную, посмотрим, — велел Мусорга.
— Василий Афанасьевич, дозволь остаться, — обратился к нему Иван Благой. — Шибко не люблю я этих зрелищ.
— Оставайся, — недовольно буркнул Мусорга, а про себя подумал: — Ничего, скоро попривыкнешь!
Пыточная Разбойного приказа, где когда-то находился ледник, выложенный из красного кирпича, располагалась глубоко в подвальном помещении со сводчатыми потолками, тускло освещённом факелами. Из канцелярии туда вела тёмная узкая винтовая лестница. Казалось, что уже на ней чувствовался устойчивы запах крови и чего-то кислого, возможно, пота.
В одном углу пыточной стояли два стола, за одним из которых сидел подьячий, записывающий признания, а на втором — разложены пыточные инструменты палача. Рядом находилась раскалённая железная жаровня для нагревания инструментов и деревянная кадушка с холодной водой для приведения в чувство пытаемых, потерявших сознание.
Палач Разбойного приказа, весельчак, Алексий Воробей, праведно трудился с самого утра, пока целовальник и рыжий ярыжка полностью не сознались в грехах своих. Разбойника он оставил напоследок. Когда Мусорга и Ерофей Сукин спустились в пыточную, тот как раз висел на дыбе, закреплённой на крюке, торчащем из потолка. Висел без сознания с поникшей на груди головой. Напротив него стоял здоровенный Воробей, заложив руки за кожаный фартук, весь обляпанный запёкшейся кровью.
Название «палач» на Руси стали использовать сравнительно поздно.Чаще палача называли «катом», что выражало к нему отношение народа: «Кат — не брат, небось не помилует». Найти исполнителя на эту работу, как правило, было трудно, но Воробью она доставляла удовольствие.
— Здорово, Василий Афанасьевич, давно не виделись! Вот, отдыхаю пока! — весело поздоровался палач, беспричинно радуясь чему-то.
Мусорга кивнул: — Вижу, Алексий. Когда это ты успел его левого уха лишить? — указал Василий на разбойника.
— Не я это, Василий Афанасьевич, а ужо давненько какой-то добрый человек, похожий на меня, отрезал. По всему видать — это тать со стажем[2]!
— В чём не кается? — спросил Мусорга.
— В сговоре с кабацкими. Говорит, что случайно с приятелем мимо кабака проходили и решили они пьяного за вознаграждение до дома довести, а тут какие-то разбойники напали; приятеля, который отбиться от них пытался, убили и его наземь положили.
— Вот, паскуда! — процедил Мусорга. — А целовальник и ярыжка сознались?
— Обижаешь, Василий Афанасьевич! — притворно оскорбился Воробей. — Подьячий, вон, даже перо не успел отточить и в чернильницу его обмакнуть, как оба сознались. — Верно говорю, Софрон? — хохоча обратился он к дьячку-писарю.
Тот, с готовностью, закивал.
— Ладно, ладно! Дожимай и этого побыстрее, смотри только не запытай досмерти!
Разбойник начал приходить в себя, застонал и пытался открыть заплывшие глаза.
— Я своё дело, Василий Афанасьевич, справно знаю, и на мою работу ещё никто не жаловался..., а потому что некому! — опять заржал палач.
— Не веселись, Алексий, скоро тебе ещё люда подгонят, — наконец подал голос Сукин и направился за Мусоргой к винтовой лестнице.
В канцелярии уже дожидался старший пристав, который доложил, что все арестованные доставлены в тюрьму. А ещё, что рано утром в кабак забегали Курлятев с тиуном: быстро забрали какой-то ларец тяжёлый и приторочили его тороками к седлу, а потом ускакали.
Если Курлятев сбежал, то нужно срочно ехать к Царю, получить повеление на его арест. Мусорга вскочил на коня и помчался в Кремль.
Иван Грозный опять принял его в кабинете Теремного дворца, где совещался с Малютой Скуратовым и его племянником Богданом Бельским.
— Пошто вместо Шапки на доклад приехал? — недовольно вопрошал Царь.
— Хворый он, Царь-батюшка, утром сообщили что за врачом послал!
— Хворому на государевой службе делать нечего! Только я могу определять, кто из моих холопов больной, а кто здоровый, а не эскулапы!
— Ладно, говори!
— Прости, Царь-батюшка, что отрываю от дел государственных, но дело срочное! — Василий склонился в поклоне.
— Сказал же, говори, только кратко! — поморщился Грозный.
— Проведённый по твоему указу сыск установил, что боярин Курлятев за твоей спиной в царском кабаке водкой ворованной, полученной от татей с Аглицкого двора и Немецкой слободы, безотчётно торговал. Окромя того, в сговоре со своими ближайшими родственниками из рода Оболенских хлебное вино принимал по завышенным ценам. А ещё держал под рукой разбойников, которые по его указке грабили пьяных зажиточных горожан и доводили до смертоубийства. Целовальники и ярыжки кабацкие во всём сознались. В том могу поручиться и крест святый поцеловать. Скаску отпишу позже, если дозволишь, Государь.
— Воры, кругом воры! — заскрипел зубами Иван Грозный.
— Ваську Курлятева взять в опас, пропустить через дыбу, пусть чистосердечно признается в татьбе, а потом на кол собаку!
— Дозволь молвить, государь! — подал голос Мусорга.
— Ну, что ещё?
— Похоже, Курлятев сбежал!
— Сбежал, бес? Тогда не иначе как в Ливонию! Малюта, немедля пояти[3] Курлятева, пока далеко не убёг.
Верный пёс Царя, Малюта, бросился исполнять приказ.
— Если всё, Мусорга, то ступай и отписку составь подробную. Передашь её Бельскому.
Василий поклонился и выскочил от Царя, а про себя подумал и порадовался: — Надо же, Государь запомнил, как меня зовут!
Царь сел на трон, вытянул ноги, и о чём-то надолго задумался.
— Прости, Государь, что от размышлений отвлекаю. А что с ворами Оболенскими делать, казнить? — робко спросил Бельский.
— Подожди пока, Богдан, не время. Лишний шум сейчас не нужен, на кол посадить всегда успеем. Найдём повод и поважнее!
— А с целовальниками и ярыжками?
— Плетьми наградить нещадно!
***
Василий Курлятев был пойман, под пытками сознался во все грехах и посажен на кол в 1569 году по обвинению в участии в заговоре против царя Ивана Грозного. Позднее, в 1570 году, после дознания сводной бригады во главе с Малютой Скуратовым, сыновья Константина Ивановича Курлятева-Оболенского — Владимир и Иван Меньшой, а также Александр Иванович Ярославов-Оболенский были казнены также по подозрению в участии в заговоре против царя Ивана Грозного.
***
— А может Мусоргу во главе Разбойного приказа поставить вместо Шапки? — обратился Бельский к Ивану Грозному.
— Нет, Богдан, повременим! Мусорга мне для особого задания надобен будет! А дураки иногда тоже пользу могут приносить, поэтому, что делать с Шапкой, потом разберусь! — загадочно заулыбался Царь.
Дьяк Разбойного приказа Григорий Фёдорович Шапкин будет лишён жизни во время большой казни, также после дознания сводной бригады во главе с Малютой Скуратовым, в 1570 году.
----------
[1] Скаска — показания, протокол (на старорусском).
[2] Ворам на Руси отрезали левое ухо и два пальца на левой руке.
[3] Пояти — поймать, схватить (на древнерусском).
Глава 7. Заговор
Годы 1569-1570 ознаменовались для российского государства целой чередой значительных негативных событий. На севере ратные успехи сопутствовали союзным войскам Литвы, Польши и Швеции. На юге Турция направила из Азова своих янычар на Астрахань, что привело к опасным волнениям среди враждебно настроенных астраханских и казанских татар. В эти же годы на Руси случился масштабный неурожай, а бедственную картину дополнила начавшаяся эпидемия чумы. Голодающий и стремительно вымирающий народ роптал.
Чтобы противостоять нападению с севера Грозный приказал сформировать армию в Новгороде, развёртывание и командование которой было поручено Владимиру Старицкому[1], по совету Басмановых и Вяземского[2], утверждавших, что сам факт назначения царского брата во главе армии способен удержать волжские народы от восстания.
Владимир Андреевич, однако, должного радения в решении порученной задачи не проявлял, а, видимо, и не собирался: устраивал пышные пиры с новгородской знатью, щедро угощал воевод и ратников. А причина была простой. Именно сейчас, когда России находилась в таком трудном положении, наступило самое удобное время для проведения заговора против Ивана Грозного. Извечный вопрос: Cui prodest? (лат.) — «Кому выгодно?».
Стремление Царя пробиться к Балтийскому морю грозило потерей Новгородом своих торговых и геоэкономических позиций. Кроме того, новгородцев очень не устраивала ориентация царя на Англию, которая получила от него величайшие преференции и открыла альтернативный новгородскому торговый маршрут Холмогоры, Вологда, Москва. В свою очередь, англичан не устраивало тесное торговое сотрудничество новгородцев с Ганзейским союзом и голландцами — главными конкурентами англичан на русском рынке. Всё это привело новгородские элиты к идее вступления в Люблинскую унию, созданную в 1569 году путем объединения Польши и Литвы, что было невозможно без устранения Ивана Грозного. Задача выглядела вполне реалистично: Старицкий со своей армией при поддержке поляков и новгородцев должен войти в Москву и свергнуть Царя. В результате Россия теряла западные области и весь Север (принадлежавший Новгороду), Астрахань и Казань отходила туркам, а страна оказалась бы отрезанной от Урала и Сибири.
Cui prodest?
Старицкий восходит на престол, бояре возвращают прежнее величие и свободы, Ливония достаётся Польше, но богатые новгородские торгаши, хоть и переходят под власть Сигизмунда, получают свой гешефт — Балтику для свободной торговли.
Летом 1569 года о планируемом заговоре в результате извета[3] стало известно Ивану Грозному. Информация об этом заговоре сохранилась в записках Шлихтинга[4], в котором он сообщает польско-литовскому королю Сигизмунду: «Много знатных лиц, приблизительно 30 человек... письменно обязались, что предали бы великого князя вместе с его опричниками в руки Вашего Королевского Величества, если бы только Ваше Королевское Величество двинулись на страну».
Почему царь, которого обвиняют в излишней подозрительности, медлил с «карательной экспедицией» в Великий Новгород полгода, не отправился летом или в начале осени 1569, а двинулся в начале зимы 1570? Представляется, что причин было две. Первая, Грозный считал недостаточными полученные доказательства заговора. Вторая, к концу 1569 года в Новгороде уже свирепствовала чума, поэтому Царь не спешил вводить свои опричные отряды в гибельное место.
В том же году Малюта Скуратов-Бельский возглавил сыскное ведомство по делам государственной измены, которого ранее в системе государственного устройства не было. Оно не подчинялось ни Боярской думе, ни опричному правительству. Фактически, его деятельностью руководил сам Грозный.
***
Очень скоро Малюта был срочно вызван к Царю.
— Поведай-ка, Малюта, что тебе про крамолу новгородскую известно!
— Новгородская и псковская знать во главе с князем Старицким и митрополитом Пименом плетёт заговор, задумали извести тебя, Государь, на трон посадить Старицкого, а Псков и Новгород сдать Сигизмунду. Как раз сегодня собирался доложить тебе!
— Эх, дурак, надо было это раньше сделать! — сокрушался Малюта в душе. — Получается, что Царь и без меня про заговор что-то знает! Не иначе у меня под носом пасюк[5] завёлся!
— А что поведаешь про других заговорщиков? — нахмурился Царь.
— Кого имеешь ввиду, Иван Васильевич? — заосторожничал Скуратов-Бельский.
— Ты, Малюта, ваньку-то не валяй: Вяземского, Басмановых, Фуникова, Висковатого и других... — нахмурился Грозный.
— Так нет у меня супротив них пока никаких исправ[6], вот и не докладываю. Ты же знаешь, Государь, я облыжно[7] никогда никого не обвинял.
После этих слов Царь громко засмеялся: Малюта всегда собирал любые слухи и доносы от агентов, а затем хватал обвиняемых и добивался нужного признания исключительно путём жестоких пыток. Это был его единственный метод дознания. Этого ли было не знать Грозному?
Наконец он закончил смеяться:
— Да, не зря про тебя народ говорит: “Не так страшен чёрт, как его малюют, и не так страшен Царь, как его Малюта!".
— Раз так, собирай своих головорезов и сегодня же выезжай в Новгород для проведения сыска.
В декабре 1569 года “карательная экспедиция”, состоящая из опричников, во главе с Малютой Скуратовым вступила в Новгород. Никакого расследования, фактически не проводилось; началась просто кровавая резня. “По Малютиной скаске в ноугороцской посылке отделал (убил) тысящу четыреста девяносто человек ручным усечением, и с пищали отделано пятнадцать человек, им же имена сам Ты Господи веси” — записано в “Синодике опальных”.
***
О расследовании измены Новгорода не сохранилось ни одного подлинного документа. Материалы сыска по этому делу (как и весь архив Грозного) были кем-то предусмотрительно уничтожены, однако случайно уцелевшие инвентарные документы Посольского приказа свидетельствуют, что такое “псевдорасследование” действительно проводилось.
Главу предполагаемых новгородских изменников ликвидировали ещё до начала расследования: Старицкого вызвали к Царю из армии, а в русских летописях сообщается, что 9 октября Владимир Андреевич Старицкий умер. Как это произошло — не суть важно. В последних почестях государь ему не отказал: он был погребен в фамильной усыпальнице Архангельского собора. Заговор был обезглавлен, но ещё далеко не ликвидирован.
Кто бы что не говорил, но Иван Грозный был выдающимся стратегом. Запустив расследование по новгородской измене, он планировал одним выстрелом убить даже не двух, а сразу несколько зайцев, поэтому ликвидация новгородского гнойника была не первейшей задачей — такие задачи решали и без проведения сыска. Главная задача была в другом!
К 1570 году опричное войско, по некоторым данным, разрослось до 6000 человек. Привыкшие мучить, убивать, грабить опричники, прикрывавшие свои злодеяния волей Царя, стали представлять для государства большую опасность, чем вечно недовольные бояре и их заговоры. Как писал Генрих фон Штаден, сам опричник из иностранцев: «Опричники обшарили всю страну… на что великий князь не давал им своего согласия. Они сами давали себе наказы, будто бы великий князь указал убить того или другого из знати или купца, если только они думали, что у того есть деньги… Многие рыскали шайками по стране и разъезжали якобы из опричнины, убивали по большим дорогам всякого, кто им попадался навстречу».
Иван Грозный начал понимать, что опричнина, созданная им, приняла форму организованной преступности, как, в своё время, ушкуйничество [5]. Контролировать её становилось всё сложнее, и в любой момент эта структура могла выйти из повиновения. Пора было леквидировать это движение. Но, чтобы его закрыть, нужно было, в первую очередь, ликвидировать его вождей. Метод был выбран простой и эффективный — инспирированный заговор с последующим разоблачением. Роль исполнителя была поручена первому из опричников — Малюте Скуратову. Он, как преданный и понятливый слуга Государя, сделал всё, чтобы ликвидировать опричнину “изнутри”.
Были и другие цели проведения расследования:
— переложить на заговорщиков ратные неудачи, чтобы оправдаться перед народом;
— подавление оппозиции, среди которой были бояре, духовенство, военные командиры и даже обычные граждане;
— ликвидировать независимость бояр, которые обладали большими правами и привилегиями, с целью укрепления самодержавной власти;
— борьба с коррупцией: к 1570 году в госаппарате был непомерно велик её разгул и Царь хотел «искоренить неправду», а заодно поднять свой авторитет в народе.
Грозный, вдруг, осознал, что даже тщательный отбор слуг не гарантирует от измены, и решил пристально контролировать расследование.
***
После последней встречи Мусорги с Царём прошло уже несколько лет. Он даже начал забывать некоторые детали, когда, по-пьяни, хвастался перед близкими друзьями, как стоял с докладом перед самим Государем, поэтому был крайне удивлён и встревожен, когда через три дня после отъезда Малюты Скуратова в Новгород Царь призвал его.
— Ну, что, Мусорга, готов выполнить личное поручение Царя?
— Не сомневайся, Государь, живот положу, но всё, что потребуешь, сделаю!
— Тогда слушай внимательно. Срочно выезжай в Новгород. Губной голова Григорий Салманов просил прислать сыщика из Разбойного приказа для поимки убийц какого-то купца. Но это так — для отвода глаз. На самом деле будешь тайно присматривать за Малютой Скуратовым-Бельским и его опричниками — какое бесчинство, беззаконие и лихо творят? Потом обо всём мне подробно отпиской доложишь! Десять дён тебе сроку. Да смотри, чтоб ни одна живая душа об этом не проведала!
— Если Малюта заподозрит что, да на дыбу тебя подвесит, на помощь мою не надейся! Всё ли понял?
— Всё, Государь!
— Тогда ступай! Сделаешь всё как надо, награжу по-царски.
Василий медлил, переминаясь с ноги на ногу.
— Просить чего-то хочешь? — недовольно поднял брови Грозный.
— Разреши, Государь, взять коня в Ямском приказе, мой больно приметный, да и загнать не хотелось бы, дорога не близкая!
— Бери, не жалко на благое дело! Получи ещё там деньги и грамоту прогонную, подорожную, ну, и ещё чего положено.
— Слушаюсь, Государь! — поклонился Мусорга.
— Вот это я попал, как кур в ощип! — с горечью подумал Мусорга, выйдя из кабинета царя. Следить за самим Малютой Скуратовым?..
Приехав домой, он поделился с царёвой задачей с Терентием Матвеевичем. Не мог не поделиться с единственной родной душой.
— Учти, Василий, — напутствовал его Терентий, — царь хитёр, может вослед послать соглядатая и по твою душу! Благослови тебя Господь! Буду молиться за тебя каждодневно!
-----------
[1] Владимир Андреевич Старицкий (1533–1569) — один из последних русских удельных князей, двоюродный брат Ивана IV.
[2] Князь Афанасий Иванович Вяземский при Иване Грозном — русский государственный деятель, дипломат, опричный воевода, наместник, оружничий, любимец царя.
[3] Извет — донос по-старорусски.
[4] Альберт Шлихтинг — польский шляхтич из известной дворянской фамилии. Служил в войсках Сигизмунда II и был взят в плен русскими в 1564 году. С 1568 года попал в опричнину, как слуга лейб-медика. Автор памфлета, в которм подробно описал Новгородский погром 1569–1570 годов и московские казни 25 июля 1570 года.
[5] Пасюк — крыса (по-старорусски).
[6] Исправа — доказательство (по-старорусски).
[7] Облыжно — заведомо ложно, обманно, несправедливо.
Глава 8. Попутчик
Дорога из Москвы до Нижнего Новгорода[1] — путь не близкий, более 600 км., во времена Ивана Грозного зимой на лошадях занимал несколько дней. Через каждые 40-50 вёрст (43-48 км.) на дороге располагались ямы[2].
***
Ямами, ямщиками и ямской гоньбой[3] ведал учреждённый при Иване Грозном Ямской приказ, под контролем которого находились транспортные средства, открывались новые станции, выписывались подорожные грамоты[4] [12].
Система перекладных была заимствована русскими у монголо-татар, а теми — у китайцев. В период расцвета Орда имела под своим началом такие громадные просторы, что без подобной системы сообщений невозможно было из столичного Сарая управлять дальними улусами и вассальными регионами, один из которых и представляла в XIII-XIV веках раздробленная Русь. Тогда-то для обозначения профессии русские позаимствовали у монголов слово «ям» — «путь». И первоначально ямщиками называли не возниц, а хозяев станций для смены лошадей. Хотя многие сочетали в себе обе эти функции.
Главными пользователями ямского извоза в течение долгих лет являлись государственные чиновники, имеющие соответствующие грамоты от царя, а содержались ямские станции за счет казны. Ямщики являлись государевыми служивыми людьми — целовали крест государю. Для них было положено казенное жалованье — 3 рубля в год.
При яме, как правило, имелось несколько домов: конюшня, сенник, каретный и постоялый дворы, а иногда и трактир.
***
Путь от Москвы до Новгорода проходил через Волок Ламский (120 км.), потом Тверь (116 км.), далее через Старицу на Торжок (64 км.), и, наконец, Великий Новгород (300 км.). Cкорость езды по Московскому тракту зависела от времени года и погодных условий. Зимой на сменных лошадях можно было проехать за сутки 300–350 верст. (320 км.), поэтому Мусорга планировал добраться до Новгорода за три дня, сменяя лошадей, остановившись на ночлег в ямах Твери и Торжка.
До Твери он добрался уже под вечер, чуть не загнав коня, передал его ямщику и пошёл повечерять в трактир с забавным названием “Веселуха”. Заказал щи с говядиной и пироги с яйцами и зелёным луком, не отказав себе и в чарке двойного хлебного вина. Щи были горячими, наваристыми, с большими кусками сочной говядины, обильно приправленные сметаной и свежей зеленью.
— Где они только её зимой берут? — удивился Василий.
А пироги — вообще объедение: румяные, пышные и воздушные, словно облако.
Мусорга наслаждался ужином, вожделея, как после него он, сняв снаряжение, раздевшись и умывшись, растянется на кровати и проспит, никем не тревожимый, до позднего утра, когда увидел нависшую над столом фигуру незнакомца. Впрочем, никакого беспокойства это у него почему-то не вызвало.
— Позволишь присесть? — спросил незнакомец.
В трапезной пустовало несколько столов.
— Садись, не занято? — вяло, разомлев, ответил Мусорга.
— Извини, друже, — незнакомец широко заулыбался, — Очень уж не люблю вечерять в одиночестве. Раз уж не прогнал, магарыч с меня.
Мусорга с интересом стал его разглядывать. Был он высокого роста, крепкого телосложения, в добротной одежде, как у стрельцов, и при сабле. Из-за пояса торчали два кремниевых мушкета. По всему было видно, что он — человек на государевой службе. Незнакомец сел на лавку и поставил на стол принесённую с собой тарелку с какой-то едой и полную чарку.
— Ну, что ж, давай ватажиться[5]! — предложил незнакомец?
Василий отметил какой-то еле уловимый акцент незнакомца, впрочем, тут же забыл об этом.
— Мусорга — протянул руку Василий.
— Иван Рюмин! — ответил на рукопожатие незнакомец.
— Куда путь держишь? — без особого интереса спросил Василий.
— Я — подьячий Посольского приказа, еду в Новгород с царским повелением Василию Ивановичу Умнову-Колычёву[6].
— Так ты что, под началом дьяка Андрея Яковлевича Щелкалова служишь? — обрадованно спросил уже слегка захмелевший Мусорга. — А я ведь когда-то под руководством его брата, Василия, в Разбойном приказе служил[7]! Да я и с Андреем Яковлевичем знаком.
Ну, тут уж понеслось! Кабацкий целовальник только успевал подносить чарки. Разошлись уже далеко заполночь, договорившись продолжить путь в Новгород совместно.
Выспаться как следует Мусорге так и не удалось: поднялись засветло, позавтракали на скорую руку всё в том же трактире. Вроде бы ясная, солнечная погода с лёгким морозцем начинала портиться. Небо стало заволакивать сизыми тучами, поднималась позёмка, обещавшая перейти в настоящую метель, встающую снежной стеной до неба.
— Непогодится, Василий, может переждём? — предложил Иван Рюмин.
— Не, Ваня, не могу я, ехать надо!
— Ну, как знаешь, тогда пошли седлаться, — согласился Рюмин.
Лошадь, которую подвёл ямщик, Мусорге не понравилась. Иван, заметив это, взял за рукав ямщика, отвёл в сторону и что-то шепнул на ухо. Тот молча кивнул, вернулся к Мусорге, схватил коня за гриву и увёл назад в конюшню. Через некоторое время вернулся уже с роскошным скакуном. Вороной конь был холёный, сытый, бил копытом оземь, косил глазом на Василия и тихонько ржал: видать застоялся в стойле и радовался предстоящей свободе. Мусорга даже прищёлкнул языком.
— Ну ты, Иван, прям кудесник! Этому что-ли в Посольском приказе обучают? — засмеялся Мусорга.
— Не а, это у меня от бабки, она колдунья была! — хохотнул Иван.
Неспешно оседлали коней, выехали за ворота яма и, пока ещё позволяла погода, понеслись галопом. На дороге было пустынно. Скакали один за другим — первым шёл Иван.
— Попутчик-то сидит в седле весьма уверенно, как заправский кавалерист! — отметил Василий.
Погода продолжала портиться, вскоре настоящая метель всё-таки началась, поэтому пришлось перейти с галопа на рысь, а потом и вообще на шаг. Так, меняя рысь на шаг, и шаг на рысь, ехали несколько часов, пока дорога внезапно не вышла к реке Тверец, протекающей через Торжок, берега которой были густо окружены хвойным лесом. В лесу было сумеречно, но зато глаза не слепила метель.
Внезапно послышался треск и перед лошадью Ивана рухнула ёлка, перегородив запорошенную дорогу, а из-за деревьев появились человеческие фигуры. Лошадь под Иваном встала на дыбы, чуть не выбросив его из седла.
— Тати! — сразу понял Мусорга.
За деревьями, насколько удалось рассмотреть Василию, прятались шесть-семь оборванцев, но на дорогу вышли только двое: неказистый мужичонка в зипуне, с вырванными ноздрями и пищалью в руках — видимо главарь, и здоровенный детина под два метра ростом с кистенём и рогатиной.
— Здорово, господа хорошие! — ощерившись прошамкал главарь беззубым ртом. — Сдаётся нам...
— Да не гундось, Татарин! — резко оборвал его Рюмин. — Я ведь примерно год назад отпустил тебя и велел больше мне на глаза не попадаться. А ты что творишь?
Мужичонка подался вперёд и, прищурившись, стал внимательно всматриваться в лицо Ивана, потом внезапно вскинул пищаль и попытался прицелиться. Иван резко выдернул из-за пояса оба мушкета и выстрелил с двух рук одновременно в стоящих на дороге. Оба рухнули, как подкошенные. Остальные разбойники тут же, ломая ветки и что-то выкрикивая, бросились врассыпную в лес. Мусорга некоторое время, сильно впечатлённый, молча смотрел на застреленных татей, потом обратился к попутчику с довольно глупым вопросом:
— Иван, и что — это всё?
— А тебе хотелось бы продолжения, или жалеешь, что не поучаствовал? — засмеялся он. — Поехали ужо! — он объехал тела убитых и пустил коня рысью.
— Вот тебе и подьячий Посольского приказа! — хмыкнул впечатлённый Мусорга и погнал коня вдогонку.
Наконец, выехали из леса. Стало посветлее, но дорога, окружённая полями и перелесками, ухудшилась: тяжёлые подъемы стали перемежаться низинами, местами заполненными незамёрзшей водой и грязью. Иногда тракт подходил так близко к краю обрыва, что с него виднелась Волга и далекие перспективы ее низкого берега.
Когда Мусорга и Иван уже подъезжали к Торжку, метель внезапно стихла и вдалеке открылся вид на купола Борисоглебского монастыря, старейшего на Тверской земле, которые уже начали скрываться в надвигающихся сумерках. Усталость давала о себе знать, поэтому, быстро поужинав на постоялом дворе, сразу отправились спать.
Ещё через сутки Мусорга и Иван въехали в Новгород через Покровские ворота. У каждого были свои дела и задачи.
— Ну, что, прощевай, Мусорга! — обнял его Рюмин.
— Спасибо за всё, Иван! Ты ведь от смерти меня спас. Видать, сам Господь Бог тебя послал! Не знаю, как и благодарить! Надеюсь, в Москве обязательно встретимся! — рассыпался в благодарностях Василий.
— Да, ерунда, Василий, даст Бог, сочтёмся! — опять заулыбался Рюмин и вскочил на лошадь.
В последующие три дня Мусорга метался по охваченному паникой Новгороду, наблюдая за казнями опричниками тех, кто попадался им под горячую руку. Несколько раз опричный дозор останавливал и его, но убедившись, что он из Разбойного приказа, отпускал без лишних вопросов. Было очевидно, что никакого дознании и судебного разбирательства опричниками не проводилось, да и не планировалось. Их жестокость не знала границ: казни населения, включая женщин и детей, ограбление частных домов и церквей, казни духовенства, мародёрство. Этот погром длился не один день. Несколько раз Мусорга был свидетелем того, как Малюта лично руководил казнями.
Новгородская земская рать, насчитывающая до 3000 детей боярских, по численности превосходящая в несколько раз дворянство любого другого уезда, включая Московский, не смогла защитить жителей Новгорода.
Среди убитых оказались главные дьяки Новгорода Румянцев и Бессонов, боярин Данилов, заведовавший пушечными делами, а также виднейший боярин Фёдор Сырков, построивший на свои средства несколько церквей (его сначала окунули в ледяную воду Волхова, а затем живьём сварили в котле).
По вечерам Мусорга записывал увиденное для составления будущей отписки, как повелел Царь, отлично понимая, попадись он с этими записями Малюте Скуратову, даже до дыбы дожить бы не довелось. Поняв бессмысленность своего дальнейшего пребывания в городе, Василий решил, что пора возвращаться в Москву.
Выезжал Мусорга из Новгорода по дороге через арку Пречистенской башни, что напротив Великого волховского моста. По обеим его сторонам стояли многочисленные купеческие лавки, в которых ещё недавно, до прихода опричников, шла бойкая торговля. С приходом кромешников купцы разбежались, побросав всё добро, а мост превратился в место казни. Несчастных, даже женщин и детей, бросали с моста в реку Волхов; и это был основной способ умерщления опальных. Весь этот ужас Василий наблюдал лично.
Изначально он планировал покинуть Новгород утром, но, когда понял, что ночь обещает быть тихой и светлой, решил не тратить время на ночёвку и отправился в путь ещё до появления звёздной росы на небесах. Смеркалось, но небо оставалось кристально чистым, а от света яркой луны и белоснежного покрова было довольно светло. Василий рассчитывал примерно за три-четыре часа добраться до Крестцов. Опричники село также почти полностью разорили и сожгли, но ям, третий по величине в округе после Новгорода и Валдая, не тронули.
Отчего-то Мусорга ехал по мосту медленно, разглядывая немногочисленные сохранившиеся после грабежа лавки. Кругом, и на мосту, и в чудом уцелевших лавках, — ни души. Он уже доехал до конца моста и собрался было перейти на галоп, как услышал истошный женский крик: — Помогите, помогите!
Из дверей крайней лавки два рослых опричника за руки волокли молодую девку к привязанным рядом лошадям. В памяти непроизвольно возникла картина — Тихомир, лежащий с ножом в сердце на спине, и заблажившая тётка: “Убили, убили!”.
В груди закипела злоба. Мусорга, не раздумывая, соскочил с лошади, обнажил саблю и бросился на помощь девке с криком: — Стоять, бесота!
Оба опричника обернулись, отпустили девку, и, достав сабли из ножен, стали молча надвигаться на Мусоргу. Василий медленно отступал от опричников, прикидывая, как бы половчее отбиться. Задача была явно не из лёгких. Он уже был готов первым сделать выпад саблей, как раздался выстрел и оба опричника одновременно, вскинув руки, повалились наземь вперёд лицом.
— Ох, ё... Где-то я такое уже видел! — опешил Мусорга. — Упали лицом вперёд, значит стреляли сзади, — он внимательно вглядывался в густой кустарник жёлтой акации перед въездом на мост.
— Кто здесь, покажись! — ответа не последовало, только какая-то большая чёрная птица с шумом выпорхнула из заиндевелых ветвей. — Изыди, нечистая сила! — Василий перекрестился, провожая птицу взглядом.
Пора было побыстрее убираться: сторожевая охрана Пречистенской башни могла слышать выстрелы. Василий вскочил на лошадь, но пришпорить её не успел: подскочившая девка схватила его мёртвой хваткой за сапог и заскулила: — Дяденька, пожалей, Христа ради, не бросай, а то убьют ведь меня!
Мусорге стало жалко её. Времени на подробные расспросы не было — главное сейчас убраться восвояси.
— Как зовут-то тебя?
— Ольга! — она смотрела на него с надеждой, по чекам катились слёзы.
— Ладно уж, Ольга, умеешь сидеть в седле?
— Умею немного, дяденька.
Мусорга отвязал одну из лошадей убитых опричников и помог девке сесть в седло.
— Держись крепко за гриву! Упадёшь, подбирать не стану!
Одной рукой он взял её лошадь за уздечку и погнал как можно быстрее и дальше от Новгорода. Всё время, пока скакали, Василия не покидал вопрос: — Кто же и почему стрелял?
Изредка оборачивался на Ольгу, которая почти легла грудью на шею лошади.
Наконец, минут через тридцать, он остановился и прислушался: погони вроде бы не было. Взглянул на Ольгу, которая, одетая в шушун[8] и полусапожки, тряслась от холода.
— А чой-то ты по зиме, как летом ходишь?
— Так в чём успела из дома убежать, в том и спряталась в пустой лавке.
— А зачем из дома сбежала?
— Эти двое, которых ты застрелил, моего отца убили, сначала всё про деньги дознавались, а потом саблей срубили, а потом меня доискались, — заплакала девка.
— Да не убивал я никого! — Василий в сердцах плюнул на землю.
— А кем отец-то твой был?
— Земским старостой новгородского посада.
— А мамка?
— Умерла она лонись[9], так что я теперь сирота! — опять завыла Ольга.
Мусорге стало её ещё больше жаль.
— Ладно, не ной! — Василий взял в руки епанчу[10], которая была приторочена к его седлу, и протянул Ольге, — На, вот, оденься.
— А девка-то, ой как хороша! — внезапно осознал Василий.
Было ей на вид лет восемнадцать. Толстая коса и ладная фигура.
— Может взять её с собой, коль сирота? — мелькнула шальная мысль.
— Ну, что, Ольга, поедешь со мной в Москву?
— Поеду, дяденька, если не шутишь! — обрадовалась девка.
— Не дяденька я, меня Мусоргой кличут!
— Теперь у меня новый попутчик! — усмехнувшись подумал Мусорга, глядя на девушку, и пустил лошадей рысью.
Часа через три добрались и заночевали в крестцовском яме. Ольга держалась молодцом, а Мусорге она нравилась всё больше, и больше. Подорожной грамоты на Ольгу не было, но деньги решали всё. Хоть и ночевали в одном помещении, никаких вольностей Василий себе не позволял.
Ещё через три дня он ввёл её в свой дом. Радости Терентия не было границ. Ольга также очень приглянулась ему.
— Может ужо и до свадьбы дойдёт? — крестясь, с надеждой надеялся он.
До доклада Царю Василию оставался ещё один день.
-----------
[1] Самая древняя и главная сухопутная магистраль на Руси от Москвы до Новгорода Великого; она называлась Большой Московской дорогой.
[2] Ям — постоялый двор, где можно было отдохнуть и сменить лошадей.
[3] Ямская гоньба — почтовая служба в России, которая существовала с XIII по XIX век, и занималась, в основном, перевозкой казённой корреспонденции.
[4] Подорожная грамота давала право пользоваться ямской гоньбой, то есть получать казённых лошадей во время проезда через ям.
[5] Ватажиться — знакомиться, дружить (по-старорусски).
[6] Василий Иванович Умнов-Колычёв — русский военный и государственный деятель, окольничий и воевода, затем боярин, опричник.
[7] В 1570 году Посольский приказ возглавлял Андрей Яковлевич Щелкалов. Его брат, Василий Яковлевич Щелкалов, с 1555 по 1556 был дьяком Разбойного приказа.
[8] Шушун — длинный закрытый сарафан с ложными накладными рукавами.
[9] Лонись — в прошлом году (старорусск.)
[10] Епанча — широкий плащ без рукавов с капюшоном из плотного войлокадля защиты от дождя.