Март пришёл неожиданно, как долгожданный гость, который сначала постучал капелью по карнизу, а потом ворвался в распахнутые окна запахом мокрой земли и обещанием. В квартире Николая Сергеевича тоже наступила своя, внутренняя весна. Медленная, осторожная, как проклёвывающийся из семечка росток.
Скворечник был давно закончен. Получилось чудо. Маленькая, резная башенка с жёлтым стёклышком-окошком, в которое по утрам заглядывало солнце, разбрасывая по комнате золотые зайчики. Они повесили его за окном кухни, на старую, но крепкую яблоню. Птицы ещё не заселились, присматривались, но Николай каждый день насыпал на подоконник крошки.
Анна не уехала. Она осталась. Не по договору, не по принуждению. Просто… осталась. Это случилось так же естественно, как таяние снега. Её чемодан, собранный в тот драматичный день, так и стоял нераспакованным в углу спальни, превратившись в своеобразный памятник их первой ссоре и первому примирению.
Они жили. Не как муж и жена. Как два странных, травмированных существа, научившихся делить одно пространство, не мешая друг другу, но и не отпуская далеко. Она занимала спальню, он — мастерскую и диван в зале. Они вместе завтракали, часто вместе ужинали, если он не задерживался на школьных мероприятиях. Она устроилась на новую работу — чертёжницей в проектном бюро, поменьше и попроще, но начальник оказался человечным и ценил её аккуратность.
Их дни были наполнены тихими ритуалами. Утром — её кофе и его чай. Вечером — совместный просмотр какого-нибудь старого фильма по телевизору или чтение в разных углах комнаты. Иногда они разговаривали. Много. Обо всём и ни о чём. О сортах дерева, о безумии современных архитекторов, о глупости школьного начальства, о вкусе идеального борща. Они научились смеяться. Сначала робко, потом всё чаще. Её смех был тихим, как шелест бумаги, его — грубоватым, раскатистым.
Но между ними лежала невидимая, но прочная граница. Граница прошлого. Граница страха. Они были как два сапёра, разминирующих минное поле собственных сердец, где каждое неловкое движение, каждое затронутое воспоминание могло взорваться новой болью.
Однажды вечером, когда они мыли посуду (он мыл, она вытирала), Анна спросила, не глядя на него:
— Коля, а ты никогда не думал… уйти из школы? Сделать что-то своё? Мастерскую, например.
Он фыркнул, пропуская тарелку под струю почти кипятка.
— В мои-то годы? Да кто ко мне пойдёт? Все эти хендмейдеры — молодые, с айпадами. А я — старый пердун с рубанком.
— Неправда, — мягко сказала она, принимая тарелку. — У тебя золотые руки. И ты учишь не просто пилить. Ты учишь… думать руками. Чувствовать материал. Этому ни на каком айпаде не научишь. Я бы к тебе пошла учиться.
Он посмотрел на неё, удивлённый.
— Ты? Да ты у меня и так всё умеешь.
— Не всё, — она улыбнулась. — Ты меня токарному станку не учил. И сварке.
— Женщине — сварку? — он покачал головой, но в глазах заблестел огонёк. — Это ж опасно.
— А паять? — не отступала она. — Или фрезеровать? Я хочу научиться всему. Чтобы… чтобы делать не только на бумаге. Чтобы мои башенки могли стать настоящими. Хоть маленькими.
Этот разговор засел в нём, как заноза. Мысль о своей мастерской, не школьной, а своей, частной, где он будет хозяином… Она казалась безумной. Но по ночам, глядя в потолок, он уже рассчитывал, сколько нужно на аренду гаража, на инструменты, на первые заказы. И представлял её рядом, за кульманом, переводящей её фантазии в рабочие чертежи для его рук.
Ещё одна граница рухнула в один из апрельских дней. Николай пришёл домой мрачнее тучи. В школе прошла проверка, его мастерскую признали «не соответствующей современным стандартам безопасности», требовали дорогостоящего переоборудования, на что денег не было. Звучали слова о «нецелесообразности» предмета «Технология» в его текущем виде.
— Кончается моя песня, Ань, — бубнил он, с силой ставя на стол портфель. — Скоро буду на пенсию выходить. А там… а там и помирать недолго.
— Перестань, — сказала она строго, ставя перед ним тарелку с ужином. — Не смей так говорить.
— А что мне говорить? Правду! Я никому не нужен! Ни школе, ни жене… никому!
Он не видел, как она побледнела. Как её пальцы сжали край стола.
— Я тут, значит, никто? — спросила она ледяным тоном.
Он поднял на неё взгляд, поняв, что задел что-то живое.
— Ты… ты не в счёт. Ты временно.
— Времено? — её голос задрожал. — Уже три месяца «временно»! Я здесь живу, Коля! Я дышу этим воздухом, я сплю в твоей постели, я перешиваю твои носки! Я здесь! Или я для тебя просто призрак? Удобный призрак, который кофе варит и не лезет в душу?
Она разрыдалась. Не тихо, как тогда в первую ночь. А громко, горько, с всхлипами, которые рвали тишину квартиры. Всё, что копилось месяцами — неуверенность, страх снова быть брошенной, боль от его слов о ненужности, — вырвалось наружу.
— Я так боюсь! — кричала она сквозь слёзы, отступая от него к стене, как загнанный зверь. — Боюсь привыкнуть к этому! К тебе! К этому уюту! А потом… потом ты одумаешься. Или твоя Люда вернётся. Или ты просто утром посмотришь на меня и поймёшь, что я — старая, никому не нужная дура с кучей проблем! И скажешь: «Аня, спасибо, ты меня спасла, но хватит». И вышвырнешь меня, как пустую бутылку! И я опять останусь одна! И на этот раз… на этот раз я уже не вылезу из сугроба! Не вылезу!
Она сползла на пол, уткнувшись лицом в колени, и её плечи бешено тряслись. Николай стоял, парализованный. Он видел не её — себя. Свои собственные страхи, вывернутые наизнанку. Он боялся того же. Что она одумается. Что увидит в нём окончательного неудачника и сбежит. И он опять останется один. Но он-то хоть мог уйти в бутылку. А она? Куда она денется?
Он медленно подошёл, опустился перед ней на колени на скрипучий паркет. Осторожно, будто она была из хрусталя, положил свои большие, шершавые ладони на её трясущиеся плечи.
— Аня, — сказал он хрипло. — Послушай меня. Я — дерево. Топором обрубленное, сухое. Я думал, что никогда уже не дам ни листа, ни тени. А ты… ты пришла. Как весна. Ты не пустой призрак. Ты… ты живая вода. Которая даже мой старый пень пытается напоить. Я боюсь не того, что ты уйдёшь. Я боюсь, что ты останешься. И увидишь, какой я на самом деле скучный, занудный и безнадёжный. И разочаруешься. И тогда мне… тогда мне действительно конец.
Она подняла на него заплаканное, распухшее лицо.
— Ты не скучный, — прошептала она. — Ты — надёжный. Ты — твёрдый. Как этот пол. На котором мы сейчас сидим. Я двадцать лет искала почву под ногами. А она оказалась здесь. В этой страшной, пыльной квартире. Вместе с тобой.
— Но я же… я ничего тебе дать не могу, — сказал он, и голос его сорвался. — Ни денег, ни красивой жизни, ни… даже нормальной спальни для женщины. Одна мастерская да диван.
— А мне ничего и не надо! — воскликнула она, хватая его за руки. Её пальцы были холодными и цепкими. — Мне не нужны деньги! Мне не нужны рестораны! Мне нужен… мне нужен дом, Коля! Не квартира. Дом. Где пахнет деревом и кофе. Где есть человек, который придёт вечером и спросит, как день. Который не испугается моих слёз. Который будет рядом. Просто рядом. Вот и всё. Разве это мало?
Он смотрел в её глаза, полные слёз, страха и такой безумной, отчаянной надежды, что у него у самого запершило в горле. Он медленно покачал головой.
— Нет, — прошептал он. — Это не мало. Это… это всё.
Он не стал её целовать. Не стал обнимать. Он просто притянул её голову к своему плечу и прижал, как прижимал тогда в снегу, пытаясь отогреть. Она обхватила его за шею и рыдала, уже не от отчаяния, а от облегчения. От того, что наконец-то сказала. Что наконец-то услышала.
С этого вечера всё изменилось. Граница исчезла. Они по-прежнему спали в разных комнатах. Но теперь это был не ритуал отстранения, а дань уважения к хрупкости того, что между ними росло. Они давали этому ростку время окрепнуть.
А потом пришла настоящая весна. И с ней — решение.
Они сидели на кухне, пили вечерний чай и смотрели на их скворечник, в котором уже вовсю суетилась пара синичек, строя гнездо.
— Знаешь, — сказал Николай, глядя на птиц. — Я подал заявление. На досрочную. По сокращению. Получу небольшую выплату.
Анна вздрогнула.
— Что? Но почему? Ты же любишь школу!
— Любил, — поправил он. — А теперь… теперь я хочу попробовать. Тот самый гараж. Мастерскую. «Студию дерева и света». Как ты предлагала. Буду делать мебель. Не массовую. Штучную. По своим эскизам. И… по твоим. Если ты, конечно, согласна быть моим главным художником.
Она смотрела на него, и в её глазах зажглись те самые огоньки, которые он видел только когда она рисовала свои фантастические башни.
— Ты серьёзно?
— А то! — Он усмехнулся. — Старый пердун ещё способен на авантюру. Тем более… — он запнулся, но продолжил, — тем более, если за него будет болеть сердце самая талантливая архитекторша на свете.
Она покраснела, опустила глаза.
— У меня есть кое-что, — сказала она тихо. — Небольшие сбережения. От продажи маминой дачи. Я… я могу вложить. В нашу мастерскую.
Слово «нашу» прозвучало так естественно, что у него ёкнуло сердце.
— Не надо денег, — сказал он быстро. — Твои деньги — это твоя подушка.
— Наша подушка, — поправила она твёрдо. — Если уж на то пошло. И… и есть ещё кое-что.
Она встала, вышла в комнату и вернулась с папкой. Разложила на столе перед ним листы. Это был не эскиз. Это был полноценный, детальный проект. Не дома. Мастерской. Светлой, с огромными окнами в пол, с антресолью-кабинетом для черчения, с идеальной организацией пространства для работы по дереву. А рядом — эскизы мебели. Стулья, которые казались сотканными из света и веток. Столы с живой, извилистой текстурой дерева. Полки, похожие на порхающих бабочек.
— Это… — он водил пальцем по линиям, не веря глазам. — Это же…
— Это наш дом, Коля, — сказала она, и голос её звенел, как первая капель. — Не гараж. Свой дом. С мастерской на первом этаже и маленькой жилой частью на втором. Я всё просчитала. У меня есть знакомый, он продаёт участок на окраине, недорого. А с твоей выплатой и моими сбережениями… мы можем начать. Строить. Вместе. Сначала фундамент. Потом стены. Потом крышу. Очень медленно. Год, два. Но… своё.
Он смотрел то на чертежи, то на её сияющее, помолодевшее лицо. В груди что-то распирало — восторг, страх, неверие, безумная, пьянящая надежда.
— Ты с ума сошла, — прошептал он. — Мы с ума сошли.
— Да, — она улыбнулась своей первой по-настоящему счастливой, без тени грусти, улыбкой. — И это прекрасно. Мы вылезли из своих сугробов, Коля. Пора строить замок. Из дерева и света. Как в моих фантазиях. Но теперь — твоими руками.
Он встал, обошёл стол и взял её лицо в свои ладони. Так же, как она когда-то взяла его руку в знак доверия.
— Анна Витальевна, — сказал он торжественно, глядя в её сияющие глаза. — Вы самый гениальный и самый безумный человек, которого я встречал. Я… я не обещаю, что будет легко. Я обещаю, что буду стараться. Каждый день. Для нашего дома.
И он, наконец, поцеловал её. Медленно, нежно, с той самой осторожностью, с которой собирал их скворечник. И она ответила ему. Это был не поцелуй страсти. Это был поцелуй обета. Двух поздних, обожжённых жизнью путников, которые нашли друг друга не на цветущем лугу, а в снежной куче отчаяния. И теперь, взявшись за руки, они решили пройти оставшийся путь вместе. Не к закату. К рассвету. К первому дому, который они построят сами. Для синиц. И для себя.
И их история, начавшаяся с глухого стона в зимней метели, только начиналась
Понравился рассказ? Тогда порадуйте автора! Поблагодарите ДОНАТОМ за труд! Для этого нажмите на черный баннер ниже:
Первая часть здесь: