В воскресенье, прихватив с собой двойняшек, Евграф отправился в Ольговку. Дорога была ухабистой, телега подпрыгивала на каждой кочке, но девочки не жаловались. Они с любопытством разглядывали окрестности, уже чуть тронутые осенней позолотой. Наряжены они были в лучшие свои, хоть и порядком выцветшие платьица. Когда дорога пошла мимо леса, Натаха вдруг спросила:
— Деда, а это тут ты волков повстречал?
— Тут, Натаха, тут, — подтвердил Евграф, глядя на густые деревья, на которых играли тени от солнечных лучей.
Хоть было утро, и вовсю светило солнце, девчонки поёжились от страха. Сразу показалось, что вон там, за кустом, притаился огромный волчище. Увидев, как присмирели его птахи, Мироныч улыбнулся.
— Не бойтесь, стрекозы, — сказал он ласково. — Нет тут больше волков, мы их зимой прогнали. Ушли они куда подальше, в глухомань, чтобы человеку на глаза не попасться.
Девочки вздохнули с облегчением и снова оживились, разглядывая придорожные кусты.
Подъехав к дому свояченицы, Нюру они застали в саду, где она обрывала антоновку — крупные, жёлтые яблоки, которые уже начинали падать на землю.
— Здорово, Нюра, как ночевала? — поприветствовал её Евграф, спрыгивая с телеги. — Не рано ли яблоки обрывать начала?
Нюра поглядела на гостей из-под руки и улыбнулась.
— Здравствуй, Евграф. Ночевала хорошо, спасибо. А яблоки оборвать надо, пока погода стоит. В этом году урожай хороший, я их на потолке разложу, чтобы улежались, а потом в бочках замочу. Я и тебе пару кошёлок собрала. Прихватите, как домой поедете.
Она развязала передник, в который складывала плоды, одёрнула его и пригласила всех в дом.
— Ну, проходите в дом, самовар уже поспел. С дороги чайку попьете, я вас яблочным вареньем угощу.
Евграф помог внучкам слезть с телеги, взял сумку с нехитрыми гостинцами, и за хозяйкой все направились к хате. В избе было прохладно и пахло яблоками. Нюра быстро накрыла на стол, поставила томлёную картошку в глиняной миске, достала из подпола солёные огурцы и грибы. Когда гости насытились, позвала девчонок в большую комнату, где у окна стояла у неё швейная машинка.
— Давайте, примеряйте обновки, — скомандовала она девочкам, подавая платьица.
Катя и Натаха быстро сняли свои одёжки и облачились в обновки.
— Ну вот, полюбуйся! — воскликнула Нюра, подводя девочек к деду. На них были новенькие ситцевые платья, с оборками и кружевами. Ткань была простенькая, но работа выполнена на диво. Платья сидели как влитые.
Евграф не мог наглядеться на своих внучек. Они на глазах преобразились. Стали взрослее, что ли?
— Ох и рукодельница ты, Нюрка! — только и смог вымолвить он. — Девки, прямо красавицы!
Нюра заулыбалась:
— Говорила же, будут не хуже других. По два платья каждой вышло, чтобы сменка была. А вам, птахи, угодила? — спросила она девочек.
Те только головёнками в ответ закивали.
— Ну, Евграф, мы с девками в сад пойдём, они мне помогут яблоню обобрать, а ты помоги с плетнём. С соседского бока совсем завалился, на честном слове держится. А у Зойки больно коза шкодливая. Чуть только зазеваешься, она уже в огороде. В этом году едва без огурцов меня не оставила.
Евграф вышел во двор и оглядел обвалившуюся часть, прикинул, что к чему. Взял инструмент с телеги, и работа закипела. Сначала выдернул старые, подгнившие колья, затем нарезал новых, потолще да покрепче. Нюра с девочками тем временем собирали яблоки, весело переговариваясь в саду. К обеду плетень стоял как новенький, ровный и надежный. Евграф с удовольствием отер пот со лба. Нюра позвала всех к столу. После сытного обеда Евграф засобирался домой. Нюра нагрузила телегу яблоками, надавала пирогов в дорогу.
Попрощавшись со свояченицей, Мироныч тронул вожжи, и телега неспешно покатила по ухабистой дороге. Девчонки весело болтали, прижимая к себе каждая свой узелок с обновками. Евграф слушал их вполуха, думая о том, как быстро растут дети. Казалось, только вчера они были совсем крохами, а на днях, поди ж ты, в школу пойдут.
Солнце клонилось к закату, когда они подъехали к Иловке. Телега, поскрипывая, въехала во двор, где их уже поджидал Иван. Он помог деду затащить яблоки в сени, потом распряг Каурку и обратился к сестрёнкам:
— Давайте, хвастайтесь, что вам там тётка Нюра пошила.
Девчонки, ни секунды немешкая, кинулись в дом переодеваться. Иван ждал их на крыльце, разговаривая с дедом. Вскоре, словно две бабочки, они выпорхнули из дома, одетые в свои новые ситцевые платья. Иван присвистнул от восхищения.
— Ну, вылитые принцессы! – воскликнул он, оглядывая сестренок с головы до пят. – Тетка Нюра и правда мастерица.
Накануне первого сентября Евграф топил баню. Он попросил соседку, Федору, жену Петра Ковалёва, чтобы как следует вымыла девчонок. Сам идти с ними в баню не решился, выросли девки, стеснятся стали деда в этом вопросе. Потом с Иваном вымылись сами. Двойняшки спать улеглись пораньше, боялись, что проспят и в школу не попадут.
Рано утром, когда первые лучи солнца коснулись крыш домов Иловки, Евграф разбудил внучек. На столе уже ждал горячий завтрак: каша с молоком и свежий хлеб с яблочным вареньем. После завтрака достали заранее приготовленные наряды и стали собираться. Иван помогал сестрёнкам. Поправил платьица, заплёл в косы ленточки. У Евграфа это не получалось, заскорузлые пальцы не могли справиться с девчоночьими вихрами. Когда волосы были приведены в порядок, и они повязали на головы одинаковые платочки, Евграф вздохнул.
— Видели бы вас отец с матерью и бабушка, как бы порадовались, что уже такие большие выросли.
Собрав сестричек, Иван стал одеваться сам. Надел выглаженную рубаху, обул старенькие, вычищенные до блеска сапоги. Когда все были готовы, вышли во двор. Евграф бережно взял каждую внучку за руку, и они тронулись в путь. Школа находилась на другом конце деревни, по пути к ним присоединялись другие дети, тоже одетые по-праздничному, и вскоре образовалась целая процессия. Школа встретила их шумом и гамом. Ребята постарше деловито сновали туда-сюда, а первоклашки, как Натаха с Катей, жались к родителям, робко оглядываясь по сторонам. Прозвенел звонок, и все потянулись в здание школы. Девочек отвели в первый класс, посадили за одну парту. Евграф с трудом сдерживал слезы, глядя на своих внучек, таких нарядных и повзрослевших. Он потоптался ещё немного под окнами класса и пошёл по своим делам. Надо было в правление сходить, надумал он попросится у председателя ночным сторожем на ферму. Дети подрастали, каждая копейка была на счету. После уроков Иван забрал сестёр и повёл домой. Ребята из его класса стали было над ним смеяться.
— Ванька, девчоночий пастух, — но он быстро осадил забияк.
Дома, сняв праздничные наряды и надев старенькие выцветшие платьица, сёстры наперебой рассказывали деду о школе. Больше всего им понравилась учительница, Марья Ивановна, и новые книжки с яркими картинками, Буквари. Евграф слушал внучек с улыбкой. Наговорившись вволю, они уселись делать уроки, писать в тетрадках палочки и крючочки.
Прошёл месяц, двойняшки быстро освоились в школе, учились прилежно и с интересом. По выходным ходили с дедом и Иваном в Писареву Пасеку за грибами, тёрном, шиповником. Год выдался урожайным на лесные припасы. В лесу в это время было хорошо. Солнце, пробиваясь сквозь листву, согревало землю, а воздух был наполнен ароматами пожухлой травы и опадающей листвы. Девчонки, вооружившись лукошками, старались не отставать от деда и брата, внимательно глядя под ноги, чтобы не пропустить ненароком гриб. Осень уверенно вступала в свои права. Деревья оделись в багрянец и золото, вечера стали холодными, несколько раз уже случились заморозки. В избе стали топить печь.
Зима выдалась слишком ранняя. Одиннадцатого ноября, когда осенние краски еще не успели окончательно выцвести, а воздух хранил последние отголоски тепла, небо вдруг потемнело. Оно, обычно серое и хмурое в это время года, стало каким-то особенным, непроницаемым. А потом началось. Снег повалил крупными шапками, словно кто-то щедро сыпал вату с небес. Он закружил в белой метели, застилая мир, стирая границы и звуки. Шёл всю ночь, неустанно, с таким упорством, словно хотел завалить собой весь мир. К утру, когда первые лучи солнца робко пробились сквозь плотную пелену облаков, Евграф, как обычно, подошел к окну и ахнул. То, что он увидел, было похоже на волшебное преображение. Деревья, еще вчера гордо демонстрировавшие свои багряные и золотые наряды, в одночасье облачились в белоснежные шубы. Каждая веточка, каждый листик, который еще держался, был покрыт толстым слоем пушистого снега. Ветки, не выдержав его тяжести, склонились до самой земли, образуя причудливые арки и тоннели. В воздухе чувствовалась особая свежесть, колкая и бодрящая. Она проникала сквозь щели в окнах, наполняя дом запахом чистоты и мороза. Поля, еще недавно убранные, с темными полосами вспаханной земли, сейчас представляли собой бескрайнее белое море. Сугробы намело такие, что казалось, будто земля выровнялась. Не осталось ни ям, ни пригорков, только гладкая, нетронутая поверхность, манящая своей чистотой. Мироныч усмехнулся, вспомнив недавние разговоры у колодца. «Вот тебе и длинная паутина к затяжной осени, — пробормотал он. — Не сбылись предсказания бабки Евдохи. Говорила, что до декабря будет тепло, а тут такое!» Евграф почесал затылок. Его мысли тут же переключились на практическую сторону дела. «Надо девкам валенки из чулана доставать, — решил он, — а то, как они по таким сугробам в школу пойдут? Застудятся ещё, чего доброго». Он улыбнулся каким-то своим мыслям. Эта ранняя зима, хоть и нарушила привычный ход вещей, принесла с собой что-то новое, непонятное. Вселила какие-то надежды. Надежды на то, что всё у них будет хорошо. Из новостей, что писали в газетах, они знали, что в других областях год выдался неурожайным, значит, людям там пришлось очень туго. А их Иловку эта напасть обошла стороной. И огородина уродилась, и хлеба в колхозе удались. Запаслись люди провизией перед долгой зимой. Верилось, должна жизнь наладиться, иначе как, вон какую войну одолели, пора народу вздохнуть посвободнее. Шёл к концу сорок седьмой, унося с собой горе и беды, а каким будет сорок восьмой, пока никто не знал.