Как лёг снег в ноябре, так и остался, не растаял, только ещё больше намело. Погожие дни сменялись затяжными метелями, и мир вокруг Иловки преобразился, укутавшись в белоснежное одеяло. Теперь первой заботой, едва рассвет забрезжит над заснеженными крышами, стало запрячь Каурку – старую, но надёжную лошадку, и отвезти девок да Ивана с соседским Сашкой в школу. Но деревенская жизнь не замерла с приходом зимы, а лишь перестроилась на новый лад, обретя свой особый, неторопливый ритм. Дни стали короче, вечера длиннее, и это время мужики использовали с толком. В каждом доме, едва солнце скроется за горизонтом, можно было услышать стук молотка или скрип кожи, шорох ивовых прутьев. Евграф, как и другие мужики, вечерами занимался починкой лошадиной сбруи, а ещё, сидя у тёплой печи, искусно плёл корзины – крепкие, добротные, которые потом пригодятся для сбора ягод летом или для хранения овощей в погребе, а то и на продажу, на рынке, что был в районном центре. Женщины, собравшись у кого-нибудь в избе, рукодельничали. Спицы мелькали в их проворных руках, вывязывая носки и варежки, иглы вышивали затейливые узоры на полотенцах и рубахах, а колесо прялки мерно жужжало, превращая шерсть в нить. Раз в неделю, обычно по субботам, мужики собирались в доме у бобыля Андрияна Кондратова. Здесь, за большим деревянным столом, под треск поленьев в печи, обсуждались деревенские новости: кто с бабой своей поругался, у кого корова отелилась, какие слухи дошли из города. И, конечно, не обходилось без рюмочки-другой, чтобы лучше беседовалось. Иногда на такие посиделки ходил и Евграф, но редко. Он устроился сторожем на ферму и теперь по очереди с безруким Антипом Зориным выходил на ночные дежурства. Он обходил со своим ружьишком скотный двор, следил, чтобы всё было ладом. Ночной мороз пробирал до костей, даже тулуп не спасал. Ветер гулял по щелям старой бревенчатой постройки, завывал, словно раненый зверь. Евграф разводил костерок в железной бочке, грелся у огня, поглядывая в темноту. Приходилось и отёлы у коров принимать, но для него трудности в этом не было, деревенская жизнь сызмальства к такому приучила. Постепенно близился Новый год. В школе в этом году решено было устроить для детворы ёлку. Председатель даже какие-то подарки организовал, в серые бумажные пакеты положили по несколько конфет, пряник и яблоко. Подготовка к празднику в школе шла полным ходом, дети мастерили игрушки из тряпок и картона. Натаха с Катькой учили стихи, которые будут рассказывать у ёлки.
— Ну а ты, Ванька, учишь чего? — спросил внука как-то Евграф.
Тот в ответ только фыркнул.
— Что я, мелюзга какая, это они вон, — он кивнул на сестёр, — в Деда Мороза верят, вот пускай и учат. Мы с ребятами акробатические номера готовим, это поинтереснее стишков про ёлочку будет.
За лето Иван сильно вытянулся, превратившись в высокого нескладного подростка с копной волос цвета спелой пшеницы на голове. Евграф усмехнулся в усы, глядя на внука. Подрос парень, совсем взрослый стал:
— Акробатические номера, значит, — переспросил он. — Дело нужное. Ловкость, она всегда в жизни пригодится.
В канун Нового года в школе было шумно и многолюдно. Дети кружились вокруг ёлки, рассказывали стихи, пели песни. Иван с друзьями устроили настоящее представление с акробатическими номерами. Потом Дед Мороз и Снегурочка (переодетые старшеклассники) раздали подарки. Натаха и Катька с восторгом рассматривали свои пакетики с конфетами и яблоками, а Иван, взяв из своего пакета только одну конфету, остальное отдал сестрёнкам, разломив пряник и поделив конфеты между ними поровну.
— Хоть яблоко ещё возьми, — попытался уговорить его Евграф.
— Не надо, — отмахнулся внук. — Я и мочёных из бочки поем, а свежее пускай девки съедят, они маленькие, им витамины нужнее.
После праздника жизнь в Иловке вновь потекла своим чередом. Дни становились хоть чуточку длиннее и солнце светило уже совсем по-другому, как-то ласковее что ли. Долго детвора, да и взрослые тоже, вспоминали праздник, что устроили для них на Новый год. Как-то уже в феврале, когда Евграф собирался на дежурство, к нему зашёл Антип.
— Мироныч, поговорить надо, — перетаптываясь у дверей, проговорил он.
— Ну, коли надо, так проходи, садись на скамейку, у дверей чего мнёшься.
Антип снял шапку, прошёл к столу и сел на лавку у стены.
— Говори, что за нужда привела, небось подменить завтра надо?
Антип помялся, а потом произнёс.
— Я предложить тебе, Мироныч, хотел.
— Что предложить? — Евграфу не понравились бегающие глаза Антипа и какой-то бессвязный тон разговора, — да говори ты, что из тебя каждое слово клещами тащить надо, что ли?
— Короче, — Антип осмелел, — дело такое. У тебя лошадка имеется. Давай ты её под утро к ферме подгонишь.
— Это ещё зачем?
— Я там два мешка фуража припрятал. А с одной рукой унести, сам понимаешь, несподручно. А так на твоей лошадке увезём и дело с концом. Один тебе, один мне, всё по-честному.
Евграф вмиг переменился в лице. В глазах засверкала сталь, а голос стал жёстким и отрывистым:
— Значит, вот с какими делами ты ко мне пришёл. Фураж воровать задумал? А меня в соучастники тянешь!
— Ты чего, Мироныч? — забормотал Антип, съёживаясь под взглядом Евграфа. — Да я ж как лучше хотел. Не у людей ведь взять предлагаю, а у колхоза. Не обеднеет из-за пары мешков. А нам с тобой не помешает. Ты же не богач, и я со своими с хлеба на квас перебиваюсь. Нам детей поднимать надо.
Евграф молчал, сверля Антипа взглядом. В избе повисла тишина, нарушаемая лишь потрескиванием поленьев в печи. Потом проговорил, понизив голос:
— Антип, ты совсем стыд потерял? Я всю жизнь честно горбатился, копейки чужой не взял, и ты меня в воровство втягиваешь? Да знаешь, что за это полагается в такие-то времена? Милиция сцапает, да в Сибирь, на лесоповал отправит, вот там детей и поднимешь.
Антип съёжился ещё больше, взгляд забегал по избе.
— Да брось ты, Мироныч. Кто узнает-то? Тихо сделаем, никто и не заметит.
— Заметят! — рявкнул Евграф. — Сроду вором в жизни не был. Иди отсюда, подобру-поздорову.
Антип поднялся со скамейки, опустив голову. Видно было, как желваки заиграли на его скулах. Медленно, шаркая ногами, он направился к двери. У самого порога обернулся и тихо пробормотал:
— Ну смотри, Мироныч. Скажешь кому про наш разговор, не обижайся тогда.
И вышел, хлопнув дверью.
— Ты мне ещё угрожать будешь, тля, — крикнул Евграф ему вслед, но Зорин этих слов уже не услышал.
Евграф, оставшись один, тяжело опустился на лавку. Неприятный разговор с Антипом выбил его из колеи. Всю жизнь прожил честно, ни у кого ничего не украл, а тут такое предлагают, да ещё и угрожают. «Ишь ты, какой смелый стал, безрукий черт», проворчал он себе под нос. Но всё же тревога закралась в душу. Знал Евграф, что Антип, злой и завистливый. «По-хорошему надо бы об этом председателю рассказать, да только доносить тоже не по мне. Без меня обойдутся. Моё дело сторожить. На моём дежурстве, и горсти фуража не возьмёт, а в своё пускай делает что хочет, если не боится, что попадётся». Всю смену Евграф ходил сам не свой. Думал, чем вся эта история может обернуться. Антип злопамятный, мог и пакость какую сотворить. Или корову из сарая выпустить, или еще чего похуже. Под утро, когда усталость стала валить с ног, а мороз пробирал даже сквозь тулуп, послышался тихий шорох у дальней стены скотного двора. Евграф насторожился, взял ружьё и медленно двинулся в ту сторону. За сараем, в тени, мелькнула чья-то фигура. — Стой! Кто идёт? – крикнул Евграф, но в ответ послышался лишь хруст снега от убегающих ног. Он прибавил шагу, пытаясь разглядеть беглеца, но тот скрылся в темноте. Евграф вернулся к сараю и посветил фонарём. У стены лежали два мешка, доверху набитые фуражом. Рядом валялась оброненная рукавица. Евграф узнал её – точно такая же была у Антипа. Теперь сомнений не оставалось. Антип всё-таки решился на кражу, и хорошо, что Евграф спугнул его. Он перетащил мешки обратно в тамбур, что служил кладовой: «Кладовая, — усмехнулся про себя, — замок гвоздём открывается». А вернувшись в сторожку, долго думал, стоит ли говорить председателю. Решил, что пока промолчит, может, Зорин одумается и больше не будет делать попыток украсть. На следующий день встретил Антипа на улице. Тот, увидев его, попытался скрыться, но Мироныч окликнул его:
— Стой, Антип! Поговорить надо.
— Об чём?
— О том, что сегодня ночью на ферме было.
— А что было? Я не знаю, — хохотнул Антип, обнажив гнилые зубы, — ты дежурил, ни я, так что не вали с больной головы на здоровую.
Евграф прищурился.
— Врёшь, Антип. Я всё видел. И мешки твои, и рукавицу знаю. Не дури, лучше скажи спасибо, что не выдал.
Лицо Зорина перекосилось от злости.
— Ну ничего, Мироныч. Ты ещё пожалеешь, что против меня пошёл. Я этого так не оставлю.
Не стал Евграф дожидаться дальнейших угроз, плюнул под ноги Антипу и пошел прочь. А через неделю поймался Зорин: выносил с фермы банку молока под полой полушубка. Приловил его сам Гладков. В милицию сообщать не стал, пожалел детей и больную жену, уволил из сторожей, отправив кочегаром при школе.
(Продолжение следует)