Дарья Десса. Роман "Африканский корпус"
Глава 51
Хадиджа вдруг подняла руку и попросила слова.
– Да, конечно, говори, – откликнулась Надя.
Переводчица, смущаясь, встала рядом с ней. Помолчала, собираясь с мыслями, и заговорила:
– Я хочу сказать всем, кто здесь присутствует. Это очень важно, потому что… Вы послушайте, и станет ясно. У туарегов всеми делами, связанными с детьми, занимаются женщины. Именно они учат письму, передают алфавит тифинаг, знакомят с моральным кодексом племени, с правилами тарикат. Поэтому детей к нам будут приводить и присутствовать при лечении именно женщины. Мужчины же будут выполнять роль охранников и сопровождающих в пути, но при этом станут оставаться на расстоянии, наблюдать, и в сам процесс оказания медицинской помощи не вмешаются.
Врачи и водитель согласно покивали. Креспо подумал, что этот маленький ликбез, кажется, для него с Александром, – Надя здесь давно, а местным прописные истины объяснять нет смысла.
– Я хочу, чтобы вы все хорошо поняли одну вещь. Туареги живут очень... сплочённо, что ли. У них свои, очень строгие и чёткие правила, продиктованные веками жизни в пустыне. И первое, что нужно запомнить: здесь никогда нельзя повышать голос. Ни на ребёнка, ни на взрослого, ни в споре, ни для привлечения внимания. Для них крик – не сила, а проявление слабости и полная потеря достоинства. Если вы начнёте кричать, они просто... отвернутся. Молча. И уйдут. И не пытайтесь их тогда догнать или заговорить – это бесполезно. Говорить они начнут сами, только если сочтут нужным и если вы будете этого достойны.
«Интересно, – подумал Рафаэль. – У нас всё наоборот: кто громче всех орёт, на того и смотрят, думая, что раз такой шумный, видать, власти много».
– Детей они, безусловно, очень любят, но баловства вы не увидите. Совсем. Если в Тиметрине некоторые малыши могли пищать, капризничать, то здесь – тишина. Их с самого раннего возраста... как бы это сказать... серьёзно готовят к суровой жизни. Воспитывают в строгости и без сантиментов. Поэтому если возникнут какие-то вопросы или проблемы, я буду решать их исключительно через женщин. Никто из вас не должен напрямую обращаться к мужчинам, а тем более – к детям, минуя их матерей. Не надо удивляться их сдержанности и молчаливости – они могут это воспринять как неуважение и обидеться, – сказала переводчица. – Вообще, лучше всего поменьше говорить. Старайтесь объясняться жестами. Но и с жестами – осторожно! Никогда, слышите, никогда не делайте вот так… – Хадиджа согнула кисть и стала медленно загибать пальцы в знакомом всем жесте подзывания «иди сюда».
– Такой жест у туарегов означает вызов на смертельный поединок. Это страшное оскорбление. Жесты можно делать только открытой ладонью, движение должно быть плавным, рука – полусогнутой. И здороваться нужно, как они.
Девушка плавно приложила правую ладонь к груди и слегка склонила голову, не опуская глаз.
– И если уж говорить, то только негромко, чётко и коротко. Длинные, витиеватые речи, многословие – здесь признак пустословия и никчёмности человека. Я буду все время рядом и стану страховать, подсказывать. Если в чём-то не уверены – лучше промолчите и спросите у меня позже, шёпотом.
Все в комнате внимательно, не перебивая, слушали Хадиджу. Она уже доказала свою незаменимость в Тиметрине, её советы не раз спасали от крупных неприятностей. Но главное – в ней чувствовалась не формальная заинтересованность переводчика, а искреннее, неравнодушное участие человека, который действительно хочет, чтобы всё прошло хорошо.
«Ей впору методичку написать для изучения приезжими специалистами», – подумал Креспо.
Получив инструкции, девушки-волонтёры разошлись по своим делам, ведомые Хадиджой, которая продолжала на ходу давать последние наставления, но уже на родном языке. Саша углубился в проверку своего микроавтобуса – подкачал колеса, залил омыватель, погремел инструментами. Охранники удалились в подсобку проверять и готовить оружие и снаряжение. Работа предстояла на несколько дней, но в этих краях готовиться нужно было всегда – так, словно проблемы гарантированно возникнут с минуты на минуту.
Рафаэль, кряхтя, затащил в кузов «Рено» последние ящики с медикаментами, бинтами и антисептиками. Всё брали с тройным запасом – опыт предыдущих выездов научил, что лучше везти обратно лишнее, чем в критический момент остаться с пустыми руками.
Креспо, наблюдая за финальными приготовлениями, спросил у Хадиджи:
– У них там, на месте, есть местные медики? Хоть какая-то амбулатория?
– Представления не имею, честно, – пожала плечами переводчица. – Приедем – увидим. Будем исходить из того, что нет.
Окончательно все сборы были завершены как раз к ужину. Эпидемиолог, вытирая пот со лба, объявила:
– Всё, друзья мои! Есть, потом душ, потом отдыхать. Завтра выезд на рассвете. Ехать часов пять, не меньше. И это – если дорога будет сговорчивой и мы нигде не застрянем.
– Надя, а может, завтра хоть тучки будут? – с улыбкой спросил Рафаэль, представляя предстоящий путь под палящим солнцем.
– Ага, будут, – с иронией ответила Надя. – И со снегом. Обязательно.
Они рассмеялись, снимая накопившееся напряжение.
– Слушай, Надя, – не унимался испанец, – а ты ведь в принципе можешь поехать в их одежде, в том платье? Это же, наверное, от солнца защищает.
– Могу, но не поеду, – фыркнула Надя. – В этом ехать, может, и удобно, а вот если придётся от кого-то бегать или быстро работать – в этом одеянии не очень хорошо станет получаться. Да и местные туареги, думаю, не обрадуются, увидев свою традиционную одежду на чужой. То, что Аббас подарил мне это платье как знак уважения и произнёс слова о принадлежности к их народу, ещё не делает меня женщиной туарегов. Так что, Рафаэль, хватит болтать. Все, давайте закругляться. Завтра тяжёлый день.
Под размеренный гул ночной пустыни база постепенно погрузилась в короткий, но глубокий сон, копя силы для предстоящей встречи с суровым и гордым народом песков.
***
Рафаэль потянулся, и каждое движение в прохладном утреннем воздухе отзывалось в мышцах приятной усталостью. Вставать надо. Теперь каждый новый день был не просто этапом работы, а прямым сокращением времени до встречи с Лерой. Эта мысль, как крепкий кофе, бодрила лучше любого будильника. Чем быстрее и чётче они отработают здесь, тем скорее он сможет обнять её в Питере, чтобы однажды больше никогда не отпускать.
С этим заряжающим настроем испанец энергично прибрал за собой в модуле, свернув постель по уставному образцу, хотя никто здесь этого не требовал. Умылся прохладной водой, от которой перехватило дыхание и моментально прояснилось в голове. Рюкзак с личным минимумом был собран ещё вчера. Он проверил его снова, оценивая количество нижнего белья. Чем больше, тем лучше – в песках это второе по важности после воды.
Взгляд упал на его надёжные тропические ботинки. «Надо Лере непременно сообщить, чтобы купила себе такую же пару заранее, – мысленно отметил он. – Здесь точно её размера не найти. И носков тёплых тоже. Не забыть». Эту мысль он тут же зафиксировал в заметках на телефоне, сожалея, что на звонок сейчас уже нет времени. Нужно успеть позавтракать и выдвинуться, пока адская жара не включилась на полную мощность, превращая любой выход на улицу в испытание.
В модуле-столовой Александр Лыков лениво потягивал из пакетиков что-то, похожее на сок, и жевал бутерброд. Нади за столом не было.
– А командир где? – спросил Рафаэль, накладывая себе в тарелку рисовую кашу.
– Девушкам помогает вещи дособирать, – ответил водитель, лениво оторвавшись от своего напитка.
– Понятно, – кивнул Рафаэль.
Каша оказалась на удивление великолепной – сытной, простой и горячей. А сок в пакете пах неестественно свежо, словно только что выжатый апельсин. Но Рафаэль-то знал: все соки здесь делали из концентрированного порошка, и то в лучшем случае. Возить сюда настоящий сок в таких объёмах – непозволительная роскошь.
В проёме двери появилась эпидемиолог. Её лицо уже было серьёзным, деловым.
– Ну что, парни, подкрепились? Тогда вперёд. Нас ждут дети туарегов. И полиомиелит их тоже ждёт, а мы ему не очень рады. Ехать часов шесть, не меньше. Воды берите по максимуму – каждую бутылку. Ящики с ней в салоны. Грузимся и выдвигаемся. Саша, ты же был в Тесалите?
– Был. Дорогу помню, – кивнул тот.
– Отлично. Значит, ты идёшь первым, мы за тобой.
«Шесть часов в тесной кабине «Рено» рядом с Хадиджой? – Рафаэль мысленно усмехнулся. – Это будет испытание на прочность. Приедем мокрыми, как мыши, – подумал он. И тут же поправил себя: – «И не просто мокрые, а ещё солёные. Вся влага тут же высохнет, высосанная жарой, исходящей от раскалённого грунта».
Девушки-помощницы, оживлённо перешёптываясь и хихикая, разместились в микроавтобусе у Александра. Следом за ними, с привычной уже обстоятельностью, устроились охранники. Двери захлопнулись с глухим стуком. «Всё, поехали», – пронеслось в голове у Рафаэля, когда их маленький караван тронулся с места, оставляя за собой клубы рыжей пыли.
Микроавтобус вывел их из Кидаля и повернул на северо-запад, на ту самую «дорогу», которая была лишь слабыми следами в твёрдом, как камень, грунте, оставшимися от тех, кто проезжал здесь ранее. Рафаэль невольно напрягся, думая, что их груженный до предела «Рено» может запросто забуксовать где-нибудь, но машина шла уверенно и спокойно, лишь слегка покачиваясь на ухабах. Они двигались справа от автобуса, метрах в двадцати, стараясь держаться так, чтобы их не накрывало его шлейфом пыли – так было хоть что-то видно в этой бескрайней пустоте.
Местность сначала мало отличалась от той, что он видел по дороге в Тиметрин: тот же выжженный, бескрайний простор. Но, присмотревшись, Рафаэль заметил разницу. Слева, на западе, растительности практически не было, и над землёй колыхались языки серо-жёлтой пыли, а не песка. А справа, к востоку, изредка попадались скудные пятна зелени – жёсткие кустарники, цепляющиеся за жизнь. Это была невидимая граница, разделяющая каменистую пустыню от её песчаной сестры.
Внезапно микроавтобус впереди начал притормаживать.
– Надя, они останавливаются. Что случилось? – настороженно спросил Рафаэль, инстинктивно хватаясь за рацию.
– Ничего не случилось, – спокойно ответила Надя, всматриваясь вперёд. – Дорогу будем пересекать.
– Какую дорогу? Здесь же ничего нет.
– Дорога из Ниамея. Через Фафа, Бурем, Анефис на Тесалит. А дальше – на Пост Морис Кортье, это уже в Алжир. Да, дороги здесь есть. Но...
Её слова прервал резкий толчок, встряхнувший «Рено». И в тот же миг Рафаэль увидел то, о чем она говорила. Дорогу. Когда-то, возможно, это и был асфальт. Теперь же перед ними лежала широкая полоса утрамбованного временем и колёсами гравия странного зеленовато-серого цвета. Местами из-под него торчали, как обглоданные кости, куски тёмного, растрескавшегося асфальта. Это было не дорожное полотно, а его призрак, скелет, опалённый солнцем и выщербленный ветрами.
Вдалеке, на этой самой призрачной дороге, они увидели столб пыли – не рыжей, а серой и густой. Кто-то двигался по ней на высокой скорости.
– Ничего, у нас свои задачи, – бросила Надя, словно читая его мысли.
«Рено», кряхтя, переехал через этот древний тракт и снова устремился за микроавтобусом, стараясь набрать скорость. Кустики зелени окончательно исчезли. Теперь их со всех сторон окружала бескрайняя красно-бурая равнина, над которой висело белое, беспощадное солнце. От его света не спасало ни затемнённое стекло, ни козырёк бейсболки. Солнце здесь было не источником света, а физическим давлением. Рафаэль даже не мог задремать. Кожа на лице буквально стягивалась и горела, словно её медленно, неумолимо сушили у раскалённой плиты.