– А ну пошла на кухню! Живо! – гаркнула Валентина Петровна, указывая вилкой на полупустую тарелку с нарезкой. – Ты что, не видишь? У гостей колбаса кончилась, а она сидит, как королева.
Я замерла с куском хлеба в руке. За нашим стареньким столом-книжкой, который мы раскладывали только по большим праздникам, сидело десять человек. В единственной комнате было душно, пахло жареным мясом и дешевыми духами тетки мужа. Сегодня Олегу исполнилось тридцать лет.
– Валентина Петровна, на кухне еще есть буженина, я сейчас принесу, – тихо ответила я, стараясь не смотреть на мужа. Мне было стыдно за него.
Олег сидел рядом, низко опустив голову над тарелкой, и старательно пережевывал картошку, делая вид, что его очень интересует узор на вилке. Он всегда так делал, когда мать начинала меня отчитывать – превращался в невидимку.
– «Сейчас», «сейчас»… – передразнила свекровь, обращаясь к своей сестре, но так, чтобы слышали все. – Вот так всегда, Галя. Невестка у нас нерасторопная. Я ей говорю: «Лена, юбилей – это лицо семьи». А у неё то скатерть не накрахмалена, то салаты пресные. Кстати, Лена, рыба в заливном костлявая. Ты вообще смотрела, что покупала? Или деньги Олега экономила, чтобы себе на помаду отложить?
Мой отец, сидевший на углу стола, с шумом положил вилку. Желваки на его скулах заходили ходуном. Мама накрыла его руку своей ладонью, умоляюще глядя на него: «Не надо, не устраивай скандал».
Я встала, чувствуя, как гудят ноги. Я не спала нормально двое суток: сначала брала дополнительные смены в магазине, чтобы оплатить этот стол, потом всю ночь готовила. Квартира досталась мне от бабушки, зарплата у Олега была скромная, поэтому весь банкет тянула я. И теперь меня тыкали носом в костлявую рыбу.
– Рыба хорошая, семга, – сказала я, забирая пустую тарелку. – Может, просто кусок такой попался.
– Огрызается! – всплеснула руками Валентина Петровна. – Ты посмотри на неё, Олег! Мать замечание делает, а она спорит. Воспитанные люди молча исправляют ошибки.
Я вышла на крошечную кухню, прислонилась лбом к холодному шкафчику. Хотелось просто уйти. Одеть пальто и уйти в ночь, куда глаза глядят. Но я набрала воздуха в грудь, достала из холодильника новую тарелку с нарезкой и вернулась в комнату.
Когда я ставила тарелку на стол, Валентина Петровна решила поправить свою широкую шаль. Она резко взмахнула рукой и задела мой бокал с вишневым морсом. Темно-бордовая жидкость выплеснулась широкой волной – на белую скатерть, на мои светлые праздничные брюки и на светлый ламинат.
– Ох! – воскликнула свекровь, брезгливо отстраняясь. – Ну вот! Наставила стаканов под локти! Кто так стол сервирует? Теснота, повернуться негде.
Она даже не подумала извиниться. Вместо этого она требовательно посмотрела на меня:
– Лена, ну что ты застыла? Неси тряпку, сейчас всё впитается, ламинат вздуется. И штаны свои иди застирай, а то сидишь, как неряха, перед гостями.
Олег наконец поднял голову.
– Мам, ну ты чего… Случайно же вышло.
– Случайно? – фыркнула она. – Случайно – это когда один раз. А у неё вечно всё не слава богу. Пусть убирает, пока не засохло.
Я молча пошла в ванную. Взяла ведро, набрала воды, бросила туда половую тряпку. Вернулась в комнату. Гости притихли. Слышно было только, как тикают часы на стене да звякают приборы.
Я опустилась на корточки у ног свекрови, начиная собирать липкую лужу с пола.
– Тщательнее, Лена, вон там, под ножкой стула, – командовала она, приподнимая ноги в туфлях, словно боялась испачкаться о мою работу. – И побыстрее давай. Люди горячее ждут, а мы тут в грязи сидим.
Я выжимала тряпку в ведро, глядя на мутную розовую воду. И вдруг поняла: всё. Больше я не могу. Не хочу. Не буду. Страх быть «плохой женой» исчез, осталось только ледяное спокойствие.
Я поднялась, держа в руках тяжелое ведро с грязной водой.
– Ну, всё? – нетерпеливо спросила Валентина Петровна. – Убрала? А теперь иди на кухню за горячим. И чашки поменяй, эти мне не нравятся, дай парадные.
Я посмотрела на мужа. Он снова уткнулся в телефон, пережидая бурю.
Я с грохотом поставила грязное ведро прямо на середину накрытого стола. Прямо между салатницей и блюдом с холодцом. Мутная вода плеснула через край, попав на нарядную блузку свекрови.
– Ты что творишь?! – взвилась она, отскакивая от стола. – Ты в своем уме?!
– Я никуда не пойду, – громко и отчетливо произнесла я, глядя ей прямо в глаза. – Это моя квартира, Валентина Петровна. Мой стол. Моя еда. И я больше не буду вашей прислугой.
– Олег! – заорала она, краснея от ярости. – Ты видишь? Она больная! Убери это немедленно!
Олег растерянно захлопал глазами, переводя взгляд с матери на меня, а потом на ведро, возвышающееся над столом как памятник моему терпению.
– Лен, ну ты чего… перегнула же… Убери, стыдно перед людьми, – промямлил он.
– Стыдно, Олег, это когда здоровый мужик позволяет матери вытирать ноги об свою жену, – отрезала я. – Валентина Петровна хочет чаю? Пусть встанет и нальет. Хочет чистый пол? Тряпка в ведре.
– Да как ты смеешь! – задохнулась свекровь. – Хамка! Деревенщина! Ноги моей здесь больше не будет! Собирайся, Олег, мы уходим! Нечего нам делать в этом дурдоме!
Она схватила сумку и выжидательно уставилась на сына.
Олег медленно поднялся. Он посмотрел на разъяренную мать, потом на меня. Я стояла, скрестив руки на груди, спокойная и чужая. Он перевел взгляд на моих родителей, которые смотрели на него с тяжелым осуждением.
Ему нужно было выбрать. И он выбрал.
– Мам, сядь, – тихо сказал он.
– Что?! – глаза Валентины Петровны округлились.
– Я сказал, сядь. Или иди домой одна. У меня день рождения. Я хочу поесть торт. Лена права, ты весь вечер её цепляешь.
Свекровь открыла рот, хватая воздух, как рыба. Она обвела взглядом гостей, ища поддержки, но все отвели глаза. Поняв, что проиграла, она демонстративно плюнула на пол:
– Тьфу на вас! Подкаблучник! Я тебя вырастила, а ты… Знать тебя не хочу!
Она выскочила в коридор. Хлопнула входная дверь. В комнате повисла тишина, которую нарушил только шумный выдох моего отца.
Олег устало опустился на стул, взял вилку и подцепил кусок колбасы.
– Ну и денек… – он криво усмехнулся, глядя на меня. – Ладно, Лен, ушла и ушла. Завтра остынет, позвонит. Убери ведро, давай торт резать. Есть охота.
Я смотрела на него и не узнавала. Он остался. Он вроде бы выбрал меня. Но в его голосе не было раскаяния, не было злости на мать за испорченный праздник. Было только желание комфорта. Он просто хотел, чтобы его оставили в покое и накормили. Он остался не потому, что любит меня и хочет защитить, а потому что здесь тепло и торт. А идти с матерью в ночь – это скандал и нервотрепка.
– Торта не будет, – сказала я.
– В смысле? – Олег замер с колбасой у рта. – Ты чего, Лен? Я же за тебя заступился. Я же её выгнал фактически.
– Ты не заступился, Олег. Ты просто выбрал место, где кормят вкуснее, – я взяла его куртку с вешалки в углу и швырнула ему на колени. – Уходи.
– Куда? – опешил он.
– Догоняй маму. Вам по пути.
– Лен, ты дура? Это моя квартира тоже, я здесь прописан! – голос мужа стал визгливым, в нем прорезались интонации Валентины Петровны.
– Квартира моя, дарственная на меня. А прописка не дает права собственности. Вещи я тебе завтра в пакетах выставлю за дверь. А сейчас – уходи. Пока я полицию не вызвала.
Гости начали поспешно вставать, бормоча извинения. Никто не хотел участвовать в финале этой драмы.
Олег посмотрел на меня злыми, колючими глазами. В этот момент он был копией своей матери.
– Ну и подавись своей квартирой! – рявкнул он, натягивая куртку. – Кому ты нужна будешь, разведенка с прицепом своих комплексов? Мама права была, не пара ты мне.
Он выскочил вслед за гостями.
Я закрыла дверь на оба замка. Вернулась в комнату. Посреди стола всё так же стояло грязное ведро, вокруг царил хаос из недоеденных блюд. Родители сидели на диване, не шелохнувшись.
– Доча, – тихо позвал папа. – Может, зря ты так… резко? Помирились бы.
Я подошла к столу, убрала ведро на пол. Затем взяла с комода коробку с тортом, развязала ленточку и открыла крышку. Он был красивый, бисквитный, с кремовыми розами, которые я крутила вчера полночи.
– Не зря, пап, – сказала я, отрезая огромный кусок. – Давайте чай пить. У нас много торта осталось. И знаете что? Он чертовски вкусный.