Инна Робертовна зашла за ней, увидела её у зеркала.
— Раиса Михайловна, с вами всё в порядке?
— Я злюсь, — тихо сказала Раиса. — Я зла так, что руки трясутся.
Сорок лет. Сорок лет он издевался надо мной, имея миллионы.
Психолог подошла ближе, положила руку ей на плечо.
— Гнев — это нормально. Это здоровая реакция.
Она посмотрела Раисе в глаза.
— Гнев — это энергия для перемен. Только не дайте ему съесть вас. Направьте его в правильное русло.
Раиса кивнула.
Георгий превратил её в жертву. Но жертва может стать бойцом. И она будет драться.
Апрель принёс новую реальность: деньги кончались. Аренда комнатушки-студии — пятнадцать тысяч в месяц. Еда. Лекарства. Проезд. Сорок семь тысяч, которые она накопила, таяли, как снег в мае. До суда оставались месяцы. А жить надо сейчас.
Раиса начала искать работу. Обошла все поликлиники в округе с дипломом медсестры образца семьдесят седьмого года.
Заведующая смотрела на неё, качая головой:
— Понимаете, нам нужны молодые.
В аптеке пожали плечами:
— Давно не работали по специальности? Тридцать два года? Ой, нет, мы не можем вас взять.
В частной клинике даже не дочитали резюме.
— Спасибо, мы вам перезвоним.
Не перезвонили.
Раиса шла по улице, и в голове звучал голос Георгия:
— Кому ты нужна? Ты — ноль без палочки.
Может, он был прав?
В начале мая она зашла в книжный магазин на углу Арбата. Просто погреться — на улице лил дождь. Книжный угол был маленький, уютный, заваленный книгами до потолка. Пахло бумагой, кофе, пылью. Раиса вдохнула — и что-то внутри успокоилось.
В детстве она читала запоем: Тургенева, Чехова, Ахматову. Потом вышла замуж, и книги исчезли из жизни. Георгий считал чтение бесполезной тратой времени.
За прилавком метался молодой человек лет тридцати двух — худой, в очках, с растрёпанными каштановыми волосами. Он отвечал на телефонные звонки, искал книгу для покупателя, пытался разобрать завал на столе. Раиса смотрела на этот хаос и чувствовала — руки чешутся навести порядок.
— Вам помощь не нужна? — вырвалось у неё.
Молодой человек поднял голову. На бейдже было написано: Станислав.
— Что? — переспросил он.
— Я говорю, вам помощь не нужна? — Раиса кивнула на завалы. — Я могу помочь. Разобрать, почистить, систематизировать.
Станислав растерянно моргнул.
— Вы?.. Ищете работу?
— Да.
— Я не могу много платить. Копейки, честно говоря.
— Ничего, — сказала Раиса, снимая мокрый платок. — Попробуем?
Через неделю магазин преобразился. Полки вытерты, книги расставлены по жанрам и авторам, пол вымыт, в углу появился маленький столик с кофеваркой для посетителей.
Станислав ходил и качал головой.
— У вас талант. Как вы это делаете?
Раиса улыбнулась — впервые за месяцы, по-настоящему.
— Просто навык. Всю жизнь наводила порядок.
Только теперь она делала это не из страха, а потому что хотела.
Конец мая.
Станислав протянул ей конверт.
— Зарплата. И премия — за то, что магазин теперь выглядит, как из журнала.
Раиса открыла конверт, пересчитала купюры. Первые деньги, заработанные за тридцать два года. Она стояла посреди книжного магазина, держа в руках конверт, и думала, на что их потратить. Хотелось купить гостинцев для Вероники и Софийки.
Но ноги… Артрит съедал её изнутри. Каждый шаг — как по битому стеклу.
Раиса вышла из магазина, прошла два квартала до ортопедического салона. Стояла перед витриной, глядя на туфли — удобные, правильные, на низком каблуке, с ортопедической стелькой. Стоили почти всю премию.
— Можно примерить? — спросила она у продавца.
Надела. Застегнула. Встала. Сделала шаг. Нет боли. Ещё шаг. Ещё. Впервые за годы — нет боли.
— Беру, — сказала Раиса.
Она вышла на улицу в новых туфлях. Шла по тротуару, ускоряя темп. Не ковыляла. Шла. Нормально — как человек, а не как калека. Остановилась посреди улицы, закрыла глаза, вдохнула глубоко.
Я купила себе право ходить. Я заработала это право сама.
Слёзы подступили к горлу, но она улыбалась. Слишком счастлива была для слёз.
По дороге домой зашла в продуктовый. Долго стояла у полки с шоколадом. Всю жизнь брала самый дешёвый — или вообще не брала. Рука потянулась к привычной плитке за сорок рублей, замерла на полпути. Раиса взяла самую дорогую — швейцарскую, с миндалём и карамелью. Не посмотрела на ценник. Просто взяла и положила в корзину.
У кассы руки дрожали. Внутренний голос кричал: положи обратно, это расточительство. Но она не вернула.
Дома съела медленно, закрыв глаза, чувствуя, как тает на языке настоящий шоколад. И плакала — от счастья, от свободы, от права выбирать не по цене, а по желанию.
В воскресенье приехала Вероника — с пакетами продуктов. Села за стол, долго молчала, вертела в руках чашку.
— Мама, — наконец выдавила она, — он тебя бил.
Раиса посмотрела на дочь. Медленно расстегнула блузку. На плечах — синяки. Старые, уже желтеющие, но всё ещё видные.
Вероника закрыла лицо руками. Плечи затряслись.
— Прости меня. Прости, что я была такой слепой.
Раиса обняла её.
— Ты не виновата, Вероничка. Виноват только тот, кто это делает.
Дочь плакала долго, судорожно, как плачут, когда понимают что-то страшное и непоправимое.
— Мам, — прошептала она, вытирая слёзы, — у меня муж… Он тоже начал. Кричит. Унижает. На прошлой неделе толкнул. Я упала. Синяк на запястье.
Раиса взяла её за руки.
— Вероничка, послушай меня.
Она посмотрела дочери в глаза, держа её руки в своих.
— Мы разорвём этот круг. Я начала. Теперь твоя очередь.
Мать и дочь сидели, обнявшись — две женщины из трёх поколений, которые наконец-то учились говорить «нет». Круг дал трещины. И через эти трещины начал пробиваться свет.
Июньский день в книжном уголке тек размеренно и тихо. Раиса протирала полки, расставляла новые поступления.
За окном моросил дождь. По стеклам стекали прозрачные дорожки. Пахло мокрым асфальтом и свежезаваренным кофе.
У стеллажа с исторической литературой стоял мужчина лет шестидесяти восьми — в добротном пальто, с аккуратно подстриженными седыми волосами. Листал книгу о блокаде Ленинграда. Книга выскользнула из его рук, ударилась о пол. Мужчина схватился за грудь, лицо перекосило.
Он оседал медленно, как в замедленной съёмке, хватаясь за полку. Кто-то из покупателей вскрикнул. Станислав выскочил из-за прилавка.
— Что делать? Кто-нибудь? Скорую?!
Паника. Крики. Кто-то уже достал телефон — снимать, а не помогать.
И тут внутри Раисы что-то щёлкнуло. Страх исчез. Растворился, будто его и не было. Вместо него пришло чёткое, холодное спокойствие.
— Разойдитесь! — голос вырвался сам, командный, непререкаемый. Голос медсестры реанимации, которой она когда-то могла стать.
Раиса опустилась на колени рядом с мужчиной. Пальцы легли на сонную артерию. Считала. Три секунды. Пять. Пульса нет.
Она рванула на нём рубашку — пуговицы полетели в стороны, покатились по полу. Обнажила грудь.
Руки сами помнят. Сорок один год прошёл с окончания медучилища — а руки помнят.
Основание ладони на грудину. Вторая ладонь сверху. Пальцы в замок. Раиса начала качать.
Раз-два-три-четыре. Вверх-вниз. Вверх-вниз. Сто компрессий в минуту. Глубина — пять сантиметров. Не меньше. Не больше.
Тело мужчины дёргалось под её руками, как марионетка. Станислав стоял рядом, белый как мел.
— Скорую вызвал?
— Да. Едут. Засёк время.
Пот заливал глаза. Спина горела огнём. Колени впивались в твёрдый пол. Руки наливались свинцом.
Пять минут. Восемь. Десять. Не смей умирать. Не на моей смене.
Раиса качала, считая про себя, и где-то в глубине сознания удивлялась, откуда силы. Ей шестьдесят один, артрит, гипертония, диабет. Откуда?
Но руки не останавливались.
Двенадцать минут. И вдруг — толчок под ладонями. Слабый, но толчок. Пульс.
Мужчина всхлипнул, втянул воздух — хрипло, судорожно. Грудь поднялась. Глаза приоткрылись: мутные, невидящие… но живые.
— Живой, — выдохнула Раиса и села на пол рядом.
Через три минуты примчалась бригада скорой. Молодая женщина-врач с усталым лицом осмотрела пациента, кивнула.
— Вы спасли ему жизнь, мать, — сказала врач, глядя на Раису с уважением. Взгляд — профессиональный, усталый, но с теплом. — Вы медик?
— Была когда-то, — прошептала Раиса.
Мужчину увезли на носилках. Раиса осталась сидеть на полу магазина, прислонившись спиной к стеллажу. Всё тело тряслось — адреналин уходил, оставляя после себя опустошение. Она подняла руки перед лицом: грязные, дрожащие, исцарапанные.
Но это были руки, которые спасают.
Я не бесполезна.
Мысль пришла тихо, но с абсолютной уверенностью. Я никогда не была бесполезной.
Сорок лет Георгий твердил ей: ты — ноль без палочки, кому ты нужна. Сейчас эти слова разбились вдребезги.
Станислав присел рядом, протянул стакан воды.
— Раиса Михайловна… вы… вы героиня.
Она покачала головой, но улыбнулась:
— Я просто сделала то, чему меня учили.
Он помолчал, потом решительно кивнул:
— Хватит вам полы мыть. С завтрашнего дня — перевод в консультанты. Будете людям книги подбирать. У вас к этому талант.
Раиса пила воду маленькими глотками и думала: сегодня она вернула себе профессию. Пусть не в больнице — но вернула себе право быть нужной.
В августе в дверь студии позвонили поздно вечером. Раиса открыла. На пороге стоял Максим — промокший от дождя, взрослый, тридцативосьмилетний мужчина с глазами испуганного ребёнка.
— Максимушка… — Раиса обняла сына, втащила в квартиру. — Ты что, из Новосибирска?
— Прилетел, — буркнул он, стягивая мокрую куртку. — Надо было поговорить.
Они сели на кухне. Раиса заварила чай, поставила печенье. Максим молчал, вертел кружку в руках.
— Мам, — наконец выдавил он, не поднимая глаз, — я не женат не потому, что карьерой занят.
Раиса ждала.
— Я боюсь себя, — сказал он тихо. Голос дрогнул. — Боюсь, что во мне сидит он.
— Максим…
— Нет, выслушай. — Он поднял голову. В глазах — боль, старая, выжженная. — Была девушка. Алина. Мы встречались полгода. И однажды она сказала что-то… я даже не помню, что именно. Какую-то ерунду.
— И?
Он замолчал, сжал кулаки.
— Я почувствовал, как внутри всё вскипает. Ярость. Такая, что руки сами сжались. Я поднял руку… — Максим зажмурился. — Остановился в последний момент. Развернулся. Разбил кулак о стену.
Раиса взяла его руку. На костяшках — старые шрамы.
— Её не тронул, — продолжал он глухо. — Но понял — это яд в крови. Это он во мне. И я не могу… не могу рисковать. Вдруг не остановлюсь в следующий раз?
Раиса притянула сына к себе, положила ладонь ему на голову.
— Максим, послушай меня внимательно, — сказала она тихо, но твёрдо. — Ты не он. Знаешь почему?
Он молчал.
— Потому что ты боишься им стать, — произнесла она, глядя ему прямо в глаза. — Георгий никогда не сомневался. Он упивался властью, наслаждался болью. А ты боишься причинить боль. Это делает тебя человеком.
— Но кровь…
— В тебе есть не только его кровь, — перебила она мягко. — В тебе есть моя любовь, моё терпение, моя способность прощать. И это тоже течёт в твоих жилах.
Максим плакал. Впервые за много лет позволил себе. Рыдал, уткнувшись матери в плечо, как маленький мальчик.
Они сидели, обнявшись, пока за окном окончательно стемнело. Залечивали раны, которые копились десятилетиями.
продолжение